UCOZ Реклама

Tatar-history
 
ИСТОКИ ПАНТУРАНИЗМА
 
"Введение" Андрея Николаевича Мандельштама к книге Зареванда "Турция и пантуранизм" (Париж, 1930).
А.Н.Мандельштам (1869-1939), русский дипломат, юрист и историк, профессор международного права Петербургского университета, прошел большую часть своей дипломатической службы (1898-1914) в российском посольстве в Турции на посту первого драгомана. В 1917 году Временным правительством был назначен на пост директора Первого Департамента Министерства иностранных дел. А.Н.Мандельштам - автор многих трудов по международному праву: его перу принадлежат, в частности, книги "Le sort de l'Empire Ottoman", 1917; "La Societe des National et les Puissances devant le probleme armenien", 1926.
 
1. Книга г.Зареванда будет прочитана с величайшим вниманием всеми теми, кто интересуется судьбами Востока. Но для русских читателей она важна особенно тем, что обнажает настоящие корни пантуранизма, которые оказываются не в Турции: главный толчок к пантуранскому движению дан был не турками Оттоманской Империи, а тюрко-татарскими элементами России. Автор обстоятельно излагает роль, сыгранную в этом отношении тюркскими вождями этого движения, как в самой России, где их деятельность особенно широко развилась под влиянием революции 1905 года, так и в Турции, куда вожди переселились после наступившей в России реакции. Нет никакого сомнения, что идейными основоположниками пантуранизма нужно считать российских выходцев татар Ахмеда Агаева, Юсуфа-Акчуру, Али Гуссейна Задэ, Измаила Гаспиранского и др. Об этом свидетельствуют как приводимые автором извлечения из писаний этих лиц, так и описанная им агитационная их деятельность в России.
 
2. Нужно, однако, сказать, что если проповедь российских пантуранистов восторжествовала в Турции, то благодаря тому, что нашла там благодарную почву. Автор, конечно, прав, когда указывает, что османские турки долгое время и не подозревали о существовании зарубежных братьев и узнали о них из сочинений Leon Cahum, Vambery и других знаменитых европейских ориенталистов. Так, например, младотурецкий министр Талаат Бей еще в 1890 году говорил мне, что только недавно узнал о существовании турецких братьев в средней Азии. Но все же почва, на которую упали семена российских пантюркистов, оказалась необыкновенно благодарной.
 
Дело в том, что, как правильно отмечает и автор, в критический для пантуранизма момент, т.е. вскоре после установления младотурецкого режима, новые господа Турции разочаровались в оттоманизме, т.е. в политической системе равноправия всех разношерстных элементов Оттоманской империи и объединения их в одну оттоманскую нацию. Напомним, что система эта лежала в основе известного Хатта Хумайюна 1856 года и что этот cултанский указ, хотя и был издан под давлением великих держав и зарегистрирован в Парижском мирном трактате 1856 года, соответствовал настроениям интеллигентской части турецкого общества эпохи танзимата (реформ). Но реформы эти, как хорошо известно, в жизнь проведены не были и административный произвол Порты привел к русско-турецкой войнe, Берлинскому трактату 1878 года и отторжению от Турции части ее европейских владений. "Красный Султан" Абдул-Гамид не пожелал воспользоваться этими уроками, а, наоборот, развил до крайней степени все отрицательные черты старой турецкой государственности: деспотизм по отношению ко всем подданным; особенно жестокое притеснение христиан; поддержание в народе невежества и религиозного фанатизма. Такой внутренней политике cултана Абдул-Гамида соответствовала, во вне, усиленная пропаганда воинствующего панисламизма.
Младотурецкие революционеры, работавшие в течение гамидовского периода как в подполье так и заграницей (особенно во Франции), были убежденными сторонниками оттоманизма и насчитывали поэтому в своих рядах многих христиан, в особенности армян. К панисламизму Абдул-Гамида они относились отрицательно, не желая вызвать недружелюбное отношение к новой Турции великих держав (России, Англии, Франции) с многомиллионным мусульманским
населением. Поэтому, как только они пришли к власти, немедленно ввели в действие фактически упраздненную Абдул-Гамидом либеральную конституцию 1876 года, построенную на равноправии всех граждан единой оттоманской нации.
Автор отмечает, чтo младотурецкие вожди очень быстро отошли от оттоманизма, не встретив со стороны инородческих элементов того доверия и сочувствия, на которое они считали себя в праве рассчитывать. Эту жалобу я лично неоднократно слышал из уст самых видных младотурецких деятелей, как, например, Талаата, Назима и Беха-Эддинь Шакира. Со своей стороны, как очевидец этой эпохи, я должен признать, что в этих жалобах была известная доля правды. Положение, в котором очутились младотурки, было действительно очень тяжелым. На наследстве, полученном ими от старой Турции, лежало слишком много крови, а революция дала толчок к окончательной потерe Боснии, Герцеговины и Крита и к провозглашению независимости Болгарии. Помимо того, задача обращения турецкой деспотии в оттоманское правовое государство была в начале XX века несравненно труднее, чем в эпоху танзимата. Оставшиеся у Турции европейские владения окаймлялись теперь новыми молодыми нациями, являвшимися естественными центрами притяжения для сородичей - греческих, болгарских и сербских подданных Порты. Поэтому, когда инородческие элементы Турции почти всецело вошли в состав либеральной партии (ахраров) и стали требовать децентрализации, младотурки увидели в этой программе начало своего конца и воспротивились ее осуществлению.
 
Такая политика свидетельствовала, однако, о полном отсутствии гражданского мужества. Дарование разумной децентрализации, а в известных случаях даже автономии, представляло все-таки шанс для спасения остатков европейских вилайетов, так как отняло бы у балканских государств повод к вмешательству и позволило бы младотуркам опереться на сочувствие великих держав, только что доказавших свое доверие к молодой Турции отказом от контроля над Македонией и не желавших, в эту пору, ее дальнейшего расчленения. Но вместо децентрализации, младотурки скоро прибегли к системе террора, затмившей своей жестокостью диктатуру Абдул-Гамида и, в отличие от последней, распространившейся уже на мусульманских инородцев - албанцев и арабов. Результатом такой безумной политики явилась, как известно, балканская война 1912 года, а за нею новая ампутация Турции.
 
С любопытными фактами в руках автор показывает, как умело полная растерянность младотурок перед инородческой проблемой была использована энергичными российскими пантуранистами, интерес коих не допускал торжества в Турции ни оттоманизма, ни панисламизма. К тому же, в самой Турции выдвинулись свои пантуранисты, и среди них знаменитый Зия Гек Альп, член Центрального Комитета Партии "Единения и Прогресса". Еще до балканской войны, в 1911 году, конгресс партии отказался от оттоманизма, а вскоре после конгресса некоторые лидеры российского пантуранизма - Гаспринский, Али Гуссейн Задэ и Акчура были избраны в Центральный Комитет партии.
 
Вместе с тем, в 1910 и 1911гг., пантуранистская пропаганда усилилась, как в Турции, путем устройства "турецких очагов", так и в Pоссии, посредством создания различных культурных обществ. Несчастная балканская война дала последний толчок к окончательному торжеству пантуранизма. Балканская война, говорит автор, "перевернула весь уклад мысли турок, все их понятия о государстве и нации. Турки поняли, наконец, что они не оттоманы, а турки". Oни стали радоваться тому, что умерла старая "больная" Оттоманская империя и на ее месте возродилась новая Турция. Правда, они потеряли вследствие этого несколько европейских вилайетов, но зато приобрели свое настоящее отечество, свою "родную землю" - в Азии.
 
3. В каких пределах должен осуществиться идеал пантуранизма?
 
Автор проводит любопытную параллель между вожделениями татарских и турецких пантуранистов. Знаменитый Агаев включает в "тюркский мир" Балканы, Малую Азию, Крым, Кавказ, Дагестан, Астрахань, Поволжье, Саратов, Самару, Казань, Уфу, Оренбург, Сибирь, Монголию, Китайский и русский Туркестан, Бухару, Хиву, Хорасан, южное побережье Каспийского моря и два Азербейджана. Более скромны турецкие пантуранисты, ограничивающиеся лишь территорией,
населенной тюркской группой туранских народов, в которую входят тюрки Сибири, Центральной Азии, Поволжья, Черноморья, Ирана и бывшeй Oттоманской империи; поэтому они предпочитают свое движение называть пантюркизмом.
Зия Гек Альп, основоположник пантюркизма, намечает в своей известной книге "Основы тюркизма" (1923г.) три ступени осуществления своего идеала.
 
1) Тюркизм в самой Турции - что означает ассимиляцию или, в случае отказа от нее, удаление нетурецких элементов; параллельно с этим - очищение турецкого языка от арабских примесей и приближение его к туранским корням, а также создание турецкой национальной культуры. В то же время тюркизм антирелигиозен; он борется против ислама, поворачивая турка "от Мекки к Алтаю".
 
2) Второй ступенью является так называемый огузианизм, т.е. объединение стран, населенных потомками Огуза - Турции и двух Азербейджанов, персидского и русского.
 
3) Наконец, что касается других тюркских народностей (татар, киргизов, башкир, якутов, алтайских турок), то Гек-Альп допускает, что они стремятся к созданию собственных культур. Но все же и они, в конце концов, должны войти в общую туранскую федерацию.
 
4. Что сделано до сих пор для осуществления пантюркизма?
 
Во время великой войны турки вполне обнаружили свое пантуранское лицо. Учиненную ими в 1915г. ужасную резню армян несомненно нужно рассматривать как одно из подготовительных действий к осуществлению пантуранской программы; нужно было уничтожить инородный клин, вонзившийся между Турцией и Азербейджаном. С другой стороны, приводимый автором циркуляр Комитета партии "Единения и Прогресса" прямо говорит об объединении всех туранских народов, как об одной из целей войны; о том же свидетельствуeт обращение российских татар к Вильсону в 1916г. Победы русской армии рассеяли было все эти надежды, но русская революция окрылила их вновь, и следующие один за другим общемусульманские съезды 1917г. проявляли все более растущую антирусскую и туркофильскую тенденцию. Большевистская революция и Брест-Литовский мир принесли пантуранистам уже реальные плоды - в виде Карса, Ардагана и Батума. Но и после Брестского мира с Советской Россией турки продолжали свое наступательное движение в Закавказье и заняли Баку, горячо приветствуемые азербейджанскими татарами. Tолько победа союзников заставила турок вернуться в Анатолию.
 
Что касается кемалистского движения, то нам кажется, что автор прав, объясняя его успех верою в пантуранистский идеал, которая овладела военной и гражданской молодежью Анатолии. Кемализм, говорит он, "был выкристаллизировавшимся стопроцентным тюркизмом". Этим автор и объясняет совершенно правильно, что, отказываясь от Сибири, Месопотамии, Аравии, Западной Фракии, турецкие националисты главнейшим лозунгом своей борьбы выставили удержание армянского плоскогорья и недопущение создания на нем армянского государства. Верно также, что проведение в жизнь этого лозунга могло осуществиться только благодаря поведению держав-победительниц, которые заключили странное перемирие в Мудросе, не разоружившее турок и позволившее им укрепиться как раз в Турецкой Армении.
 
Другую причину успеха кемалистов автор видит в их угрозе поднять весь туранский и даже мусульманский мир против союзников и, главным образом, против Англии. Автор говорит, что такая угроза в этот момент "была гораздо реальнее, чем до и во время войны, и это потому, что лозунг освобождения народов, ставший таким популярным по окончании войны, коснулся и сознания туранских и вообще восточных мусульманских народов, пробудив в них чувство национального самосознания. Первым его выражением было подчеркнутое высказывание с их стороны симпатий к Турции и к турецкому национальному движению". Это, конечно, верно. Все же нам кажется, что брожение среди мусульманских масс в Индии и Северной Африке, с которым только и считались в Лозанне союзники, было главным образом вызвано грозившей всему мусульманскому миру опасностью потерять столицу халифата - Константинополь.
 
Это брожение и имело своим конечным результатом сохранение за Турцией Константинополя и частей Европейской Турции. Что же касается сохранения за турками армянской территории, хотя и без армян, то оно объясняется, на наш взгляд, не боязнью держав перед панисламизмом или пантуранизмом, а другими очень сложными причинами.
 
Как известно, во время великой войны, союзники неоднократно и самым торжественным образом заявляли о своем решении избавить армян от турецкого ига. Правда, Севрский трактат 10 августа 1920г. создал независимую Армению из земель, входивших в состав не Турции, а Императорской России; все же 89 статья договора предоставляла Президенту Вильсону определить границы этой независимой Армении с Турцией, иными словами, включить в нее части турецкой территории. Но постановления Севрского трактата, как и третейского решения Президента С.А. Соединенных Штатов, присудившее Армении большие части Ванского, Битлисского, Эрзерумского и Трапезундского вилайетов, остались на одной бумаге. "Главные союзные державы" (Франция, Англия и Италия) не только не привели их в исполнение, но даже воспротивились вступлению Армении в Лигу Наций, заявив, что не могут взять на себя гарантию ее границ, к которой, в случае принятия Армении в Лигу, обязывала бы всех членов Лиги знаменитая 10 статья Пакта. В результате этой политики, оставленная на произвол судьбы независимая Армения весьма скоро была раздавлена соединенными усилиями Советов и кемалистов и поделена между ними. Что же касается судьбы турецких армян, то для них на Лондонской Конференции 1921 года союзники выговаривали еще создание "национального очага" на восточной границе Турции; но уже на Парижской конференции1922 года указание на местонахождение этого очага на восточной границе отпало; а на Лозаннской Конференции Державы, под напором турок, отказались вообще от идеи армянского очага. Таким образом, армянское плоскогорье осталось в руках турок, не отягощенноe никакими сервитутами - кроме разве гарантии общих прав меньшинств, принятой Турцией для всей своей территории.
 
Столь бесславное сворачивание союзнических знамен перед побежденной Турцией в армянском вопросе не оправдывается, конечно, с точки зрения международного права, ввиду данных армянской нации обещаний, подтвержденных Севрским трактатом. Нельзя в защиту держав привести и довод "непреодолимой силы" - т.е. оправдать их поведение всеобщим утомлением народов, не допускавшим новой войны: ибо союзники не сделали даже попытки произвести на Турцию давление путем финансового и экономического бойкота. Тем более интересны политические причины, помешавшие державам исправить тактическую ошибку, допущенную при заключении Мудросского перемирия.
 
К числу этих причин нужно отнести трения между союзниками. Севрский трактат вызвал серьезное недовольство Франции и Италии, считавших, что их национальные интересы, в особенности при распределении мандатов, принесены в жертву интересам Англии; вследствие этого эти две державы сочли удобным пойти на сепаратные соглашения с Турцией, весьма выгодные для последней. Англия одна продолжала держаться антитурецкой ориентации, но поражение покровительствуемой ею Греции и мусульманская агитация в Индии заставили ее пойти на уступки. На Лозаннской Конференции мало спевшиеся державы поступились в пользу побежденной ими Турции весьма существенными собственными интересами и, между прочим, отказались от капитуляций. Наряду с этим, отказ от армянских прав и оставление армянского плоскогорья в руках турок показались, очевидно, союзникам уступкой гораздо менее тяжелой для их самолюбия и их интересов.
 
При всем том, нам кажется, что страх перед пантуранизмом едва ли являлся в глазах союзников одним из мотивов, побуждавших их к уступчивости по отношению к кемалистам.
 
Ведь наличие такого страха должно было, наоборот, побудить державы, в собственных же интересах их, воспротивиться оставлению армянского коридора между Ангорой и Тураном в руках турок... Главным двигателем политики держав в турецком вопросе было, конечно, желание помешать сближению кемалистов с большевиками. Поэтому, Англия заключила в 1921г. сепаратное соглашение с Советами, а Франция и Италия - с Ангорой. Но такая разрозненная политика союзников привела только к еще более тесной спайке турок и большевиков, объединенных одинаковой ненавистью к державам Согласия.
 
5. Автор совершенно правильно оценивает значение поддержки, которую большевики оказали кемалистскому движению, с самого его возникновения. В 1919г. в Москве при Наркоминделе была основана "Лига Освобождения Ислама", и советские делегаты участвовали в первых конгрессах кемалистов. Правда, после ухода союзников из Закавказья, турки согласились на советизацию "освобожденного" ими Азербейджана, зная, что симпатии населения все равно останутся на их стороне. Но за эту кажущуюся, чисто временную уступку они получили согласие большевиков на разгром и раздел Армении, а по Московскому договору 1921г. приобрели Карcскую, Ардаганскую и Сурмалинскую области, да еще обеспечили себе на всякий случай коридор к татарским сородичам путем изъятия Нахичеванского района из-под власти Советской Армении и передачи его под протекторат Азербейджана. Нельзя не согласиться с автором, что от турецко-большевистской "дружбы" в выигрыше остались одни турки: большевики не достигли своей главной цели - "советизации" Турции, и в конце концов не смогли даже удержать "друзей" от заключения мира с державами. Турки, наоборот, использовав большевистский козырь, заключили столь блестящий для них Лозаннский мир, и сверх того укрепили свой престиж как в Азербейджане, так и в других созданных Советами турецко-татарских автономных образованиях.
 
Пожалуй, самой интересной для русских главой в книге г.Зареванда является последняя - "Пантуранизм в наши дни". В ней автор наглядно показывает, что Мустафа Кемаль, хотя официально и принужден иногда отрекаться от пантуранизма, на практике уже осуществил большую часть пантуранской программы: сюда относится насильственное отуречивание населения, отказ от халифата и мусульманских нравов, реформа языка путем приближения к наречиям туранских кочевников, уничтожение арабского шрифта... Остальное впереди. Пантуранская пропаганда уже сейчас ведется среди российских тюрко-татар. "Турция, - говорит автор, - является подлинной политической Меккой для них всех, а Мустафа Кемаль истинным пророком". Все прочнее устанавливается связь между российскими тюрко-татарами и турками; турецкие учителя преподают в советских школах Азербейджана, Дагестана, Туркестана, Поволжья, Крыма - а тюркская молодежь Совдепии часто получает высшее образование в Турции.
 
Автор утверждает, что "есть много оснований думать, что даже у русских большевиков раскрылись глаза перед той опасностью, которую представляет пантуранизм". Это отрезвление он объясняет тем, что за последнее время пропаганда эмигрантов из российских тюрко-татар, обосновавшихся в Турции, приняла слишком уж откровенный характер. Споры между ними касаются исключительно формы объединения всех тюркских народов, вопроса о том, должна ли связь с Турцией носить характер федерации или же безоговорочного к ней присоединения. Но все тюрко-татарские вожди объединились на платформе, включающей в себе следующие основные принципы: "признание необходимости культурного и политического единения всех тюрко-татар России и Турции, признание исключительной роли за новой Турциeй и в частности за ее вождем Кемаль-Пашою при осуществлении этой великой национальной миссии и, наконец, отказ от старых "иллюзий" на счет возможности добиться удовлетворения своих национальных требований при помощи русской демократии и в случае перехода власти к ней".
 
6. Книга г.Зареванда выдержана в совершенно объективных тонах. Автор не нападает на пантуранизм, не осуждает его, а только дает картину его возникновения и развития на основании, главным образом, пантуранских же источников. Г.Зареванд просто задается целью развернуть перед читателем фазы недавно только зародившегося и еще малоизвестного пантуранского движения. Он не судит, а констатирует. Появление этой прекрасной книги следует поэтому всячески приветствовать и пожелать ей широкого распространения среди русской публики, в недостаточной мере осведомленной о росте и силе современного пантуранизма, имеющего столь большое значение для развития в том или ином направлении государственности будущей свободной России.
 
В заключение позволяем себе высказать несколько соображений по поводу проблем, неизбежно встающих после чтения книги г.Зареванда перед каждым русским, любящим свою родину.
 
Первый основной вопрос, конечно, следующий: Действительно ли тюрко-татарские народы Pоссии тяготеют к Турции?
В свободной России, организованной на началах федерализма и областных автономий, тюрко-татарские нapoды будут, конечно, наделены крайней степенью политической самостоятельности, совместимой с сохранением единой российской государственности. Но удовлетворятся ли этим тюрко-татарские народы? Правда ли, что, как говорит пантуранист Исхаков, "среди зарубежных турок никогда не было движения, стремившегося к отдельному от Турции объединению. Никогда oни не стремились "свить свое гнездо": Север - вокруг Казани, Туркестан вокруг Бухары, Крым - вокруг Бахчисарая и Азербейджан - вокруг Баку. Эти центры в своей деятельности всегда исходили из сознания, что являются лишь ветвями великого тюркского дерева, что тот воздух, которым все они дышат, есть турецкий воздух". Правда ли это? Личное ли это только мнение осевших в Турции и отуречившихся лидеров пантуранизма, или же эти слова выражают глубокое настроение тюрко-татарских масс России? Действительно ли эти массы, в наш век крайнего национализма, не желают сохранения своего, хотя и маленького, но собственного лица, - татарского, киргизского, узбекского, башкирского, - а неудержимо стремятся к полному растворению в чисто турецком море? И далее, если эти народы стоят за сохранение своих особенностей, то желают ли они, следуя заветам Зии Гек Альпа, федерироваться по племенному признаку с Турцией, или же быть равноправными членами Российской державы, в которой они найдут, в большей степени, чем в Турции, удовлетворение всех своих экономических потребностей?
Несмотря на все утверждения пантуранистов, этот вопрос о подлинности стремления российских тюрко-татарских масс к отуречению ocтaeтcя далеко не выясненным, и на него книга г.Зареванда не дает и не может дать - в нынешних русских условиях - исчерпывающего ответа. По отношению тюрко-татар к Совдепии нельзя судить об их будущем отношении к возродившейся России.
 
Второй вопрос можно формулировать следующим образом: намечаются ли уже постоянные линии новой политики Турции по отношению к России, политики, стремящейся к освобождению тюрко-татарских народов из-под власти России, подобно тому, как в течение столетии Россия стремилась к освобождению балканских народов из-под власти Оттоманской Империи.
Этот вопрос о новой политике Турции мы не связываем с политикою нынешней кемалистской Турции, а ставим его гораздо шире. Прочность нынешнего турецкого режима еще не окончательно выяснилась. Гази Мустафа Кемаль Паша не только радикально изменил политический и религиозный облик Турции. Он не только упразднил султанат и халифат и обратил Турцию в республику. Благодаря его исключительной энергии, ему удалось провести в Турции социальные реформы, от которых младо-турки отказались после первых же неудачных попыток в 1880г. Эмансипация женщин; отделение ислама от государства; отмена средневекового мусульманского законодательства, совершенно не соответствовавшего сложным требованиям современной жизни, и введение европейских кодексов; переход от арабской азбуки к латинской; попытки очищения турецкого языка, загроможденного арабскими и персидскими примесями - вот главные вехи, характеризующие современную турецкую реформу. Но все эти новшества проведены железной волей одного человека, опирающегося на армию и в руках которого парламент является послушным орудием. И все та же единоличная воля, проникшись, по-видимому, пантуранским идеалом, направляет исподволь турок к созданию большого туранского государства за счет России. Hо прочна ли эта диктатура? А если она когда-нибудь будет заменена иным режимом, то переживет ли ее пантуранизм? Связан ли он только с кемализмом, или он действительно присущ национальной душе современного турка-османлиса и соответствует его подлинным интересам?
 
Ответить на этот вопрос вряд ли возможно в настоящее время, когда движение пантуранизма насчитывает всего два-три десятка лет, а кемализм - одно только десятилетие. Турецкий народ, не выходивший, начиная с 1911 года, из
цикла войн и нуждающийся прежде всего в покое, вряд ли одушевлен в настоящее время широкими завоевательными замыслами. Ввиду его исключительной дисциплинированности, Мустафа Кемаль сможет, в случае нового русского кризиса, бросить турецких аскеров на Закавказье и на Туркестан. Но такое случайное наступление, такое использование русской смуты, не явится еще твердым доказательством новой, более или менее постоянной, пантуранской политики Турции в русском вопросе...
Тем не менее, сама возможность постоянной пантуранской политики Турции заставляет нас поставить третий и последний вопрос. В случае, если бы какая-либо более или менее прочно установившаяся турецкая государственность повела сознательную пантуранскую политику, как должна будет реагировать на нее воскресшая Россия?
 
Не имея возможности ответить на этот вопрос сколько-нибудь исчерпывающим образом в рамках краткого введения, мы позволяем себе только высказать несколько мыслей о международной обстановке, в которой она встанет перед русским обществом и русским государством, так как обстановка эта, на наш взгляд, будет иметь огромное значение для разрешения проблемы.
 
До великой войны агрессивный пантуранизм имел бы только одного главного противника - Россию; при этом он мог бы, конечно, рассчитывать на сочувствие ее недругов, - а может быть, и некоторых ее друзей. Но в настоящее время международное положение значительно изменилось. Не только создана Лига Наций, не только действует Гаагский Международный Суд, но неудержимо растет среди народов отвращение к войне. Отвращение это вызвано не столько нравственным усовершенствованием, сколько все более крепнущим сознанием человечества, что при условиях современной военной техники и взаимной экономической связи народов, война не может более служить средством разрешения международных споров. Она уже не только безнравственна, но и невыгодна для всех воюющих. Поэтому человечество начинает все более и более относиться к войне отрицательно. Заключение Парижского Пакта 1928г. об "отказе от войны как средства национальной политики" (Пакт Бриана-Келлога), к которому примкнули все решительно страны мира, является ясным тому указанием.
 
Такая международная атмосфера позволяет надеяться, что обновленные русский и туранский миры не неизбежно осуждены на новые кровавые столкновения. Если Россия и Турция войдут в Лигу Наций, то обе будут, конечно, связаны ее постановлениями о мирном разрешении международных споров. Но если бы этого даже не случилось в течение ближайшего времени, все же Лига Наций, в силу 11ст. Пакта может вмешаться в русско-турецкую распрю, в интересах сохранения всеобщего мира. В самом деле, эта 11 статья гласит:
 
"Сим твердо объявляется, что всякая война или опасность войны, независимо от того, касается ли она непосредственно или нет одного из Членов Лиги, затрагивает интересы всей Лиги, и что эта последняя должна принять меры, способные обеспечить действительным образом мир между народами. В подобных случаях, Генеральный Секретарь созывает немедленно Совет, по требованию всякого члена Лиги".
 
"Помимо того объявляется, что каждый Член Лиги имеет право дружеским образом обратить внимание Собрания или Совета на всякое обстоятельство, могущее повлиять на международные отношения и угрожающее в дальнейшем нарушить мир или же доброе согласие между народами, от которого зависит мир".
 
Но международная жизнь не только вырабатывает новые формы разрешения международных конфликтов (Лига Наций, Гаагская Постоянная Палата Международного Суда, Третейские Суды); постепенно создается и новое международное право, приемлемое этими инстанциями. И в интересующем нас вопросе о размерах прав национальностей уже вырисовываются принципы, позволяющие примирить права государства и населяющих его народностей.
 
Это нарождающееся новое международное право отнюдь не клонится к признанию права каждой национальности на самоопределение. В своей абсолютной форме этот лозунг не оказался жизнеспособным. Президент Вильсон, выставивший принцип самоопределения в его абсолютной форме 27 мая 1916г., очень скоро от него отказался, признав уже в своей известной речи 22 января 1917г. за всеми народностями только право на известный минимум культурной и социальной самостоятельности. Вообще же доктрина Президента окончательно выкристаллизовалась в его послании от 11 февраля 1918г., где он провозглашает необходимость считаться с "существенной правдой каждого отдельного случая" и утверждает, что "все ясно определившиеся национальные стремления должны получить самое полное удовлетворение, какое только возможно им дать, не вводя новых и не увековечивая старых элементов беспорядка или раздора, способных, со временем, нарушить мир Европы, а стало быть и всего мира". Таким образом, если исходить из теории Вильсона, то разрешение конфликтов между государствами и нациями, входящими в иx состав, не будет производиться по однообразному рецепту самоопределения народов. Иногда решение придется вынести в пользу государств, иногда - в пользу народностей, в зависимости от того, чего потребуют высшие интересы человеческого общества в каждом данном случае.
 
Теория Вильсона не вошла в пакт Лиги Наций, но Совет Лиги Наций проникся ее духом, как вытекает из его решения по знаменитому Аландскому вопросу. 24 июня 1921г. Совет Лиги признал суверенитет Финляндии над Аландскими островами, населенными исключительно шведами, но обязал за это Финляндию дать островам политическую автономию.
Решение Совета Лиги Наций основано на весьма интересных заключениях двух комиссий ученых международников.
Доклад Первой Комиссии констатирует прежде всего, что принцип самоопределения народов не фигурирует в Пакте Лиги Наций и признан только некоторыми международными трактатами, чего недостаточно для признания его правилом действующего международного права. В нормальное время право распоряжаться национальной территорией есть атрибут суверенитета каждого окончательно образовавшегося государства (Etat definitivement constitue); поэтому право на отделение от государства известной части его населения не принадлежит ни этой части, ни какому-либо другому государству. От этого общего правила Комиссия отступает только для переходных эпох, вызванных революциями и войнами. В такие смутные эпохи создание новых или преобразование старых государств затрагивает интересы всего международного общения, каковые могут привести к признанию права народного самоопределения. Но и в таких случаях это право не применяется однообразно. Так например, оно должно быть сообразовано с принципом защиты меньшинств. Помимо того, заключает первая Комиссия, не следует терять из виду, что даже если предоставить принципу самоопределения преобладающее значение среди всех принципов, влияющих на образование государств, все же соображения географического и экономического характера и другие могут помешать его "интегральному признанию".
 
Вторая Комиссия юристов, в полном согласии с первой, заявляет, что право самоопределения народов есть "начало справедливости и свободы, выраженное в неопределенной и общей формуле, которая подала повод к самым разнообразным пререканиям". Далее Доклад Комиссии говорит:
 
"Возможно ли провозгласить как абсолютное правило, чтобы меньшинство населения государства, окончательно образовавшегося (definitivement constitue) и вполне способного исполнить свою задачу, имело право отделиться от него с целью присоединения к другому государству или же объявления своей независимости? Ответ может быть только отрицательный. Признание за языковыми или религиозными меньшинствами или за фракциями населения права выхода из общения (communaute), к которому они принадлежат, потому только, что такова их воля или доброе желание (bon plaisir) - было бы равносильно уничтожению внутреннего порядка и устоев государств и введению начала анархии в международную жизнь; это равносильно было бы защите теории, несовместимой с самой идеей государства как единицы территориальной и политической".
"Надлежит разумным образом приложить идею справедливости и свободы, заложенную в формуле самоопределения, к отношениям между государствами и меньшинствами, которые они в себе содержат. Справедливо, чтобы этнический характер и вековые традиции этих меньшинств уважались, насколько это возможно; в особенности необходимо, чтобы эти меньшинства имели право свободно исповедовать свою веру и развивать свой язык. Этот постулат является одним из самых благородных достижений новейшей цивилизации и вместе с тем, - так как вне справедливости нет прочного мира, - он представляется одним из наиболее действительных средств для упрочения мира и для укрощения ненависти и раздоров как внутри государств, так и в международных отношениях. Но по каким причинам следовало бы позволять меньшинству отделиться от государства, с которым оно связано, если это государство предоставляет те гарантии, которые меньшинство в праве требовать для сохранения своего социального, этнического или религиозного характера? Такое разрешение - помимо всяких политических соображений явилось бы в высшей степени несправедливым по отношению к государству, расположенному идти на уступки...".
"Отделение меньшинства от государства, в состав коего оно входит, и присоединение его к другому государству не могут рассматриваться иначе как крайнее и совершенно исключительное средство, применяемое тогда, когда это государство не желает или не в состоянии создать и обеспечить справедливые и действительные гарантии".
 
Нам кажется, что только приняв вышеизложенную точку зрения Лиги Наций на значение принципа самоопределения народов, можно будет безболезненно разрешить проблему пантуранизма. Вопрос о выходе из пределов России тюрко-татарских племен должен получить не однобокое решение, исходящее из одних интересов этих народностей, а решение, основанное также на интересах русской государственности. Мы глубоко убеждены в том, что каждое, даже самое незначительное, национальное меньшинство имеет право на культурную автономию, что народам, входящим сплошными массами в пределы какого-либо государства нужно предоставлять самые широкие политические автономии, и что введение федеральной системы является в известных случаях актом величайшей государственной мудрости. H о мы отрицаем абсолютное право народности на выход из государства в том случае, когда выход приносит этому последнему несомненный вред, тогда как все политические, экономические и культурные интересы этой народности могут получить полное удовлетворение в пределах этого государства. С этой точки зрения, например, Ирландия имела полное право на статут "свободного государства", Free State, а Англия на сохранение с Ирландией известной связи. Возможно, что Каталония имеет известные права на самостоятельность, но, весьма вероятно, что полный разрыв с Испанией не был бы признан международной инстанцией совместным с интересами испанскими, заслуживающими ведь не меньшего уважения, чем интересы каталонские. Точно также не в интересах человеческого коллектива было бы разрывать живое тело России только потому, что та или иная народность требовала бы полной независимости или вхождения в состав другого государства. Интересы государства и входящих в него наций должны разграничиваться от особенных условий каждого данного случая.
 
К этим соображениям необходимо присоединить еще следующее. Понятие полного, абсолютного суверенитета государства все больше выходит не только из терминологии специалистов международного права, но и из обихода народов. Оно заменяется понятием относительного суверенитета, или, попросту, исключительной компетенции в той, весьма, конечно, широкой сфере, в которой свободно проявляется воля государства. Такая постепенная утрата идеей полного суверенитета своего практического значения совершается не только под влиянием создания Лиги Наций и, хотя и медленного, роста ее компетенции. Параллельно с развитием Лиги Наций идет движение в пользу создания других, более тесных, организмов, имеющих целью совместную защиту интересов отдельных группировок держав. Так, несколько лет тому назад возникло пан-европейское движение, возглавляемое графом Куденхове-Каллерги, которое несомненно вдохновило только что объявленный план Бриана о европейском союзе. Пан-европейское движение стремится к созданию европейской конфедерации (Paneuropa), без Великобритании и России. Такое исключение, на наш взгляд, совершенно естественно. Великобритания - т.е. Англия вместе с доминионами и колониями - сама представляет из себя маленькую лигу наций, имеющую особые интересы, не совпадающие с интересами Европы. И то же нужно сказать о России, географическое положение которой не позволяет ей войти ни в европейскую, ни в азиатскую лигу. Не вдаваясь здесь ни в какие "евразийские" доктрины, мы не можем не считаться с фактом, что существует комплекс общероссийских интересов, требующий общей защиты и не допускающий отпадения входящих в Россию туранских народов.
 
Нам кажется, таким образом, что человечество идет к следующей схеме будущей юридической конструкции мира:
 
I) Союз всех народов (Лига Наций), ведающий общими интересами всего человечества.
 
II) В пределах этого союза, большие группировки государств, связанных общими интересами (например, европейская, американская, великобританская, российская группировки).
 
III) Наконец, отдельные автономные государства в пределах каждой группы народов, в компетенцию коих входит защита чисто местных государственных интересов.
 
Нам сдается, что при такой конструкции всемирной организации, к которой, по всем признакам, идет человечество, спор между Россией и Тураном может быть улажен без кровопролития. Российское государство не может отказаться от туранских территорий, находящихся в его пределах, ибо это противоречило бы всем его экономическим и политическим интересам. Но не соглашаясь на отложение туранцев, Россия должна будет, со своей стороны, удовлетворить их экономические, политические и культурные требования. Наконец, если бы сама Турция нашла, в виду наличия в России миллионов ее соплеменников, что ее культурные и экономические интересы более совпадают с интересами России, чем с интересами Европы или Азии, она могла бы войти в состав российско-турецкой группировки, имеющей такое же особое лицо, как и европейская и американская группировки народов, и входящей, на равных началах с ними, в Лигу Наций. Быть может, к такой группировке со временем примкнула бы и Персия.
 
Высказанная нами мысль может показаться смелою - но нам кажется, что она реальнее пантуранизма и уже, во всяком случае, более в духе нашего века. Пантуранизм может повести к новой войне, создание российско-турецкого блока - к исключению ее навсегда из отношений между обеими расами.
 
Русская демократия может только приветствовать обновление молодой Турции и горячо желать довершения этого обновления. Но она не может не восстать против утопий воинствующего пантуранизма. Освобожденный от большевистского ига русский народ сумеет сговориться с туранскими народами относительно условий дальнейшего политического сосуществования в пределах России. Но oн не откажется добровольно от российской государственности. Вместо отказа от своих туранских земель, Россия может протянуть Турции руку для мирного сближения русского мира с туранским в новых формах, вырабатываемых современной международной жизнью.
 
В заключение позволю себе еще раз приветствовать появление книги "Турция и Пантуранизм". Труд г.Зареванда заслуживает величайшего внимания со стороны как русских, так и турок, желающих не насильственного, а безболезненного разрешения назревающей великой туранской проблемы.
Hosted by uCoz