UCOZ Реклама
Специалисты компании http://clean-vip.ru предлагают химчистку матрасов в Москве и области.

Гончарова Наталья

Российские мусульмане:

между Востоком и Западом

“Территориальное пространство” - это не только некий ландшафт, а, скорее, геополитический срез, место жизнедеятельности людей. Это не только чисто географическое понятие, но и фактор формирования самосознания, этических норм.

На первый взгляд, оси системы координат “территориального пространства”, формирующегося в сознании людей, довольно очевидны и обусловлены исторически: с одной стороны, это Россия и связанное с ней временное историческое пространство (СССР, СНГ), с другой - весь остальной мир, который упрощенно можно дифференцировать на Восток и Запад. В то же время анализ интервью показал, что в сознании респондентов существует как бы несколько измерений. Одно связано с Россией, другое - со всем остальным миром. Конструирование пространства, определение своего местоположения в нем формируется в этих координатах, причем они существуют (что очень важно) параллельно друг другу. Таким образом, отношение к России формируется безотносительно ко всему остальному миру. При этом для одних принадлежность к России воспринимается как данность: “Раз мы живем в России, у нас правительство российское, мы являемся субъектом России, то мы должны соблюдать единые российские законы” (Дагестан, цахур), для других - как необходимость: “Татарстан должен быть в составе России” (Татарстан, татарин), “Мы без России не сможем” (Дагестан, даргинка).

Вполне понятно, что “территориальное пространство” России в сознании людей не однородно и в нем условно можно выделить районный, городской, республиканский, государственный уровни. Современная ситуация характеризуется переходом от общегосударственного аспекта конструирования пространства к региональному. Таким образом, наблюдается тенденция регионализации сознания. Заметен процесс сужения зоны жизненных интересов. Это уже не СССР, но и не Россия. Особенно это характерно для Татарстана. На вопрос о том, кто ближе, на первом месте неизменно называются люди своей национальности, причем проживающие в данном регионе. Можно говорить о том, что меняется государственно-национальная самоидентификация. При этом следует учитывать, что это две разные стратегии идентификации: государственная и национальная. В Татарстане респонденты ощущают себя в первую очередь татарстанцами, а уж потом россиянами. “Конечно, татарстанцем, я россиянином себя никогда не ощущал” (Татарстан, татарин). В то же время дагестанцы в большей степени идентифицируют себя с россиянами. В этой связи интересно обратить внимание на русских, живущих в национальных республиках. У них идентификация идет одновременно и по национальному, и по территориальному признаку. “Мы - русские Дагестана. Раз мы в Дагестане живем, значит, мы русские Дагестана” (Дагестан, русская). На личном уровне конфликт идентификации не возникает. “Мы - дагестанцы, просто русской национальности” (Дагестан, русская). Он появляется тогда, когда русские выезжают за пределы национальной республики. По их собственной оценке, в России к ним отношение хуже, чем в Дагестане. В России их не идентифицируют с остальными русскими. При этом сами себя они считают русскими, а не дагестанцами: “В России нас не считают за русских... Говорят: “Вы такие же черномазые, как и в Дагестане” (Дагестан, русская).

В целом, пересечение “этнической” и “территориальной” идентичности было характерно и для Татарстана. “Я считаю себя только татаркой и казанской татаркой, конечно. Мы же под Казанью родились. Я, мы - казанские татары. Не мишаре мы, не крещенные, не кавказские, не крымские, естественно” (Татарстан, татарка).

Следует отметить, что представители этнических групп чаще всего выражают симпатии своей собственной группе. Национальное самосознание этнических общностей характеризуется определенной степенью этноцентризма. В тоже время восприятие другой национальной группы определяется частотой контактов с ней. Здесь мы можем наблюдать пересечение (но не совпадение) двух плоскостей. С одной стороны, этнокультурная дистанция в сознании людей определяется географическим фактором: чем дальше люди удалены территориально друг от друга, тем меньше степень “близости” между ними. “Ближе всего бывают люди из своего дома, потому что соседи. Потом - близкие, родные, и далее, далее, так идет цепная реакция” (Дагестан, аварец). С другой стороны, действует фактор этноцентризма. “Какие группы Вам наиболее близки? - Казанские татары, татары Татарстана, мусульмане, арабы, татарстанцы, турки, чечены, мишаре, кряшены, дагестанцы, азербайджанцы, казахи, башкиры, русские Татарстана, русские России” (Татарстан, татарка).

Сами по себе утверждения “я - татарстанец”, “я - дагестанец” или “я - россиянин” и т.п. приобретают определенное мотивационное значение только благодаря тому, что за ними усматривается существование “они”, с которыми сознательно или бессознательно осуществляется сопоставление. Таким образом, лишь через сопоставление “мы” и “они” самоидентификация приобретает определенный смысл.

Анализ интервью показал, что изменение государственной самоидентификации проявляется также в отчужденности от территорий (например, “ближнего зарубежья”). Восприятие границ бывшего СССР неоднозначно. И хотя непосредственно об этом вопросы не задавались, косвенные ответы в ходе интервью позволяют говорить о том, что СНГ не воспринимается как единое территориальное пространство. Речь может идти о территории СССР, России, но не СНГ. Более того, респонденты не всегда четко представляют себе сегодняшние границы России. На вопрос о том, какие мусульманские республики России могут назвать, перечислялись наряду с Чечней, Башкортостаном, Татарстаном, Дагестаном и Узбекистан, Армения, Азербайджан, Таджикистан и т.д. (т.е. республики бывшего СССР). Респондент называет мусульманские республики в составе России: “Башкирия, Азербайджан, Дагестан... Они может, и разошлись, но все равно в составе России. Армения, Узбекистан, Казахстан. Они все равно на территории России. Разъединенные, но они на территории России все равно содержатся” (Татарстан, татарин). Таким образом, территориальное пространство современной России не всегда осознается в географических границах ее сегодняшней территории.

Что касается отношения к России, то здесь необходимо выделить два уровня: отношение собственно к народу России и русским в частности, и отношение к правительству, руководству страны. Такое разделение особенно характерно для Дагестана. Если отношение к руководству России в целом негативное, то отношение к русским, к россиянам доброжелательное. В частности, в Дагестане высказывалось негативное отношение к политике государства на Кавказе. Перед Россией появился страх: “У меня отношение не к самой русской нации, сколько к правительству. Кавказской национальности отрицательное создают отношение. Ну, в чем я виноват, что я кавказской национальности? ... Сейчас мне боязно. Не то, что боязно... Я раньше ездил и по России, когда приезжал, когда учился. Сейчас я лет 7 не был в России... Как вот это показывают: облавы, другое, третье” (Дагестан, даргинец). Причем, именно негативное отношение к правительству транслируется на отношение ко всей России. “К России отношение меняется постоянно. Все хуже и хуже становится, потому, что они этому способствуют, это русское правительство. Хотя кто там есть русский? Если там хоть кто-то русский был, то нормально было бы. Нет русского правительства” (Дагестан, аварец).

Россияне в сознании не связываются только с русскими. “Россияне - не как русские - как одна наша нация идет” (Дагестан, даргинец). По мнению респондентов в Дагестане и в Татарстане, проблема состоит не в отношении националов к русским, а в отношении самих русских. При этом особенно четко это прослеживалось в Дагестане, где русские делятся условно на две группы: живущие в республике и за ее пределами. В связи с этим если в Дагестане проблема заключается в изменении отношения русских, проживающих за пределами республики, к националам, то в Татарстане - в отношении русских, проживающих на территории республики. Русских называют националистами. При этом по оценке респондентов, в Дагестане в последнее время меняется не отношение национальных меньшинств к русским, а отношение русских, проживающих за пределами республики, к националам. “Мы разные, а к нам относятся одинаково - “кавказцы”. Даже возникает некоторый комплекс вины: “мы не виноваты, мы нормальные”. С русскими Дагестана по-прежнему сохраняются дружеские отношения. “К русским в Дагестане всегда относились прекрасно. И относятся прекрасно. Вы когда-нибудь слышали, чтобы в Дагестане что-то против русской семьи или личности что-то было? Нет. Вы не услышите. Ни одной республики на Кавказе нет, так хорошо относящейся к русским” (Дагестан, даргинец).

В Татарстане мы можем наблюдать несколько иную ситуацию: там говорят об изменении отношения русских, живущих на территории республики. “Раньше русские татар обижали. Едем мы, например, в Казани в трамвае, по-татарски говоришь - сразу, словно на иностранном языке говоришь, сразу ненавидят русские. Сейчас равноправие. Раньше прижимали крепко” (Татарстан, татарка). При этом отношение к русским сохраняется: “Что русские, что татары, в Татарстане живут в равноправии. Никто друг друга не разделяет. Равноправие, стопроцентное равноправие” (Татарстан, татарин).

В целом, для характеристики отношений с Россией респонденты часто использовали образ семьи. Семейные отношения как бы транслировались на данную сферу (возможно, это идет с советских времен: “семья советских народов”). Можно выделить следующие типы отношений к России (в данном случае Россия - это некий целостный образ, государственно-территориальное образование):

-   Как к старшему брату (такая позиция характеризуется, с одной стороны, равенством, с другой - признанием первенства России). “Мы русский народ считали старшим братом” (Татарстан, татарин). “После того как он считался старшим братом среди всех национальностей, поскольку он старший - он уже старик. И все молодые займут его место скоро” (Татарстан, татарин).

-   Как к матери (такое отношение строиться не на равенстве: мать всегда несет ответственность за своего ребенка). “Сейчас Россия не кормит Дагестан. Задерживается пенсия, задерживаются детские пособия, зарплаты вообще никому нет. Все равно, Россия нас не будет кормить. Надо подумать о дне, когда Россия нас не будет кормить. Целостность России сохранить. Об этом думают. Но надо же полностью людей содержать” (Дагестан, кумык).

-   Как к соседу (отношения мирного сосуществования). “Из состава России выделяться нужно, необходимо даже. Потому что это сковывает нашу экономику. То, что мы всегда зависим от переворотов российских, московских. Нас это лихорадит, не дает спокойно развиваться, работать. Конечно, границ делать не нужно. Экономика должна быть очень близкая, мы должны дружить. Старые экономические отношения должны сохраняться. Возникать новые. Но хозяева на земле должны быть мы сами. Своя конституция, свой парламент, своя армия” (Татарстан, татарин).

Для первых двух типов характерно потребительское отношение к России. “Плохо дает. Мало дает” (Дагестан, даргинец). “Мы русский народ считали старшим братом, но, правда, в последнее время он нас подвел, водку много пьет, а работает перерывами, то революции, то трудовые пятилетки. Вот эти вещи для других народов, да разболтанность, они не очень хорошо отражаются в обществе” (Татарстан, татарин). “С одной стороны, это исторически обусловлено - существование единого народно-хозяйственного комплекса на территории СССР. Но и на сегодняшний день Дагестан в отличие от Татарстана остается в социально-экономическом плане в большей зависимости от России. В прошлом году делали анализ формирования бюджета республики. 87% бюджета формируется из Центра, из России, просто подачка. 13% бюджета формируется из республики. Это говорит о том, что в республике производства нет. Если производство не работает, нет налоговых поступлений. Соответственно, раз нет производства, нет рабочих мест и т.д., люди живут только на пособия” (Дагестан, даргинка).

В целом можно сказать, что отношение к России как к родственнику характерно в большей степени для Дагестана, а как к соседу - для Татарстана.

    Этническое пространство

Что касается анализа восприятия “этнического пространства”, то на этом уровне ставилась задача выявления тенденций национальной автономии, сепаратизма или взаимного проникновения, интеграции между народами, этнокультурной дистанции между ними.

Если в конструировании “территориального пространства” религия не является ведущим фактором, то в “этническом пространстве” она начинает играть определенную роль. Анализ интервью показал, что этническая идентичность зачастую предшествует религиозной: “И вот в душе всегда оставались мусульманами. И потому, что бы там ни делали, кто там верил в свою веру, считал себя, ну, не мусульманами, мусульманами-то больно не считали себя, вот татарами, татарами, они, по-моему, остались такими же, хоть запрещали - не запрещали” (Татарстан, татарка).

В некоторых случаях религия является критерием этнической идентификации. Так одна из респонденток, отвечая на вопрос о том, к какой национальности она себя относит, отвечает: “Мусульманской”.

Как уже отмечалось выше, наблюдается тенденция субинтеграции мусульманских республик на территории России. По мнению респондентов и в Татарстане, и в Дагестане, этим республикам следует поддерживать тесные социально-экономические, культурные и религиозные контакты: “Отношения с ними должны быть доброжелательные, т.к. они все одной веры” (Татарстан, татарин). “Если мы мусульмане, если вера одна, единая, мы должны быть едиными” (Дагестан, цахур). Пример крайнего варианта подобной интеграции прозвучал в одном из интервью, где объединение несет скрытый агрессивный характер: “Все мусульмане должны объединиться в один кулак, в одном кулаке держаться, должно быть единство. Объединение должно быть на основе религии и культуры” (Татарстан, татарка).

Особое место в ряду мусульманских республик России занимает Чечня. Отношение к ней крайне неоднозначное. В Татарстане оно скорее сочувствующее и одобрительное, в Дагестане Чечня рассматривается как источник распространения ваххабизма, у русских, живущих в республиках, вызывает страх.

Татарстан: “Когда чеченский народ был вынужден защищаться, они, конечно, применили терроризм. Но это они применили намного меньше, чем по отношению к ним применила Россия” (Татарстан, татарин). Можно говорить о том, что чеченцы импонируют татарстанцам, т.к. “Чеченцы отстаивают свои права, настырные” (Татарстан, татарин).

В Дагестане отношение к Чечне настороженное. “Я, честно говоря, чеченцев терпеть не могу. Мы их здесь не любим. Я своим братом не считаю ни одного чеченца” (Дагестан, рутулец). Чаще всего в разговоре тема Чечни возникала в отношении новых течений в исламе. В этой связи Чечня рассматривалась как один из источников ваххабизма. “Я не люблю таких людей, в Чечне которые. Там тоже есть ваххабисты... Они что дают народу? Убивать, воровать вот обучают” (Дагестан, рутулец).

Что касается русских, проживающих в Дагестане, то они больше представителей всех других “коренных” национальностей озабочены соседством с Чечней. “Как мы жили, так и живем. Единственное что, вот страх из-за этой Чечни. Боимся, чтобы не началось так, как  в Чечне. А кто его знает. Оружия здесь много... Только вот, может быть, просто элементарная провокация, шайка на шайку. Потом введут сюда войска, и будет повторение грозненских событий. А потом они объединятся против русских и пойдет. Они там не разбирают... Чечня, ваххабисты, сейчас движение поднимается ихнее. Они тоже очень большие фанаты. Они ужасные. У них вот кровь. Не принимают ничего” (Дагестан, русская). Таким образом, у русских, проживающих в Дагестане, возникает страх не столько собственно перед Чечней, чеченцами, сколько страх перед возможностью повторения таких же событий, как в Чечне. В целом, можно сказать, что дагестанцы в своих интервью часто проецировали ситуацию в Чечне на Дагестан и рассматривали возможные варианты ее развития. “Если подобно Чечне случится конфликт в Дагестане, то это похуже Чечни будет. В Чечне одни чеченцы, а Дагестан - многонациональный” (Дагестан, даргинка). Таким образом, националов тревожит то же, что и русских - в случае повторения на территории Дагестана событий таких же, как в Чечне, высока вероятность перерастания конфликта в межнациональную вражду и даже войну.

“Почему чеченцы вот так? Может, им тоже вот так не нравится - диктаторские замашки? Может, и Россия с ними не так поступила? Дали бы им возможность: нате вот  вам, живите... Вот вам ваше пространство. И дать им самим разбираться, как хотят. Скажите: “Внешнюю границу оставьте нам и что хотите, здесь делайте - ваша воля. Вот ваша экономика, мы не вмешиваемся”. Может быть, другой эффект был бы. Но танками, пулеметами усмирять… К нам придут тоже завтра - хочу - не хочу,  тоже возьму. Кто бы ни был: немец, араб придет - я должен защищать свою Родину. И я считаю, что Родина вот здесь, где я живу. Каждый патриот, он считает свою родину, там, где он живет. Это святое, это у него в крови, для чеченцев также” (Дагестан, даргинец).

Духовное пространство

В условиях геополитических, социально-экономических сдвигов идут изменения и в общественном сознании. В свою очередь это ведет к формированию нового “ментального, духовного пространства”, в основу конструирования которого положены различные духовные исторические основы (в первую очередь, христианство и ислам). В данной работе категория “духовного пространства” применяется для исследования духовных проблем, идеологических противостояний на территории России.

Если рассматривать “духовное пространство”, формирующееся в сознании людей с точки зрения религиозных основ, то можно утверждать, что оно достаточно четко дифференцировано и определяется, в первую очередь, основными мировыми религиями (христианством, исламом, иудаизмом, буддизмом). В то же время идеологического противостояния - как на территории Дагестана, так и Татарстана - нет.  “Когда муж умер, я все подряд учила: и русское, и не русское. Мне кажется, это все просто на разных языках говорится, а вера все одно единая. Мы разделили там христиан, мусульман. Когда плохо, не смотришь, какая религия. Мне кажется, разницы нет, какой веры люди, лишь бы они были добрые, хорошие” (Дагестан, даргинка).

“Я не думаю, что он отличается. Все мы одному богу верим, все мы одному богу молимся, но у нас просто разное понятие может быть. Сама вера, она хоть и разная, но суть одна. Я не читала про христианство, но бог то один, на разных языках они только написаны” (Татарстан, татарка).

Идеологическое противостояние между христианством и исламом, исламом и другими религиями существуют на сегодняшний день в первую очередь в среде активных исламистов. “Мы должны являться теми людьми, которые борются против невежества. Естественно, на пути встречаются те, кто создает это невежество. На самом деле воинствующего ислама в природе нет. Есть только сопротивление против невежества” (Татарстан, татарин).

Для дальнейшего анализа важен следующий вывод о том, что если “этническое пространство” во многом определяется “территориальным”, то “духовное” определяется им в меньшей степени. Оно формируется вне пространства “Восток - Запад - Россия”. И хотя для респондентов были вполне привычны такие понятия как “исламские государства”, “исламские республики”, эти термины несли для них скорее социальную, нежели геополитическую нагрузку. “Ислам - это единственная религия в мире, которую достойно принимать. Естественно, он принимает ислам, хоть был бы он там русский, чуваш, грузин или кто-то там” (Татарстан, татарин). В некоторых случаях можно говорить о совпадении этнической и религиозной идентификации. “Мы - обрусевшие мусульмане” (Дагестан, даргинец).

В то же время из интервью можно наблюдать и обратное, когда “духовное пространство” определяется “территориальным”. “Мне кажется, что те люди, которые живут на территории, где исламская религия, то у них в крови, они сами уже по традиции... поскольку родились в исламской среде, то и считается...” (Дагестан, даргинец).

Одним из показателей, индикатором формирования “духовного пространства” является знание языков. В этом почти все респонденты были единодушны: человек должен знать свой родной язык (язык своей национальности), язык государства или республики, в которой он живет. “Мы нуждаемся в русском языке. Мы находимся в русских руках” (Дагестан, даргинка). “Основным языком я считаю тот, который является коммуникабельным для средства общения и взаимоотношений между людьми: и русский, и татарский” (Татарстан, татарин). Дальнейшие границы языкового пространства размыты. При этом критериями выбора, предпочтения того или иного языка выступают две основные группы факторов: религиозные (интерес к арабскому языку как языку Корана) и социально-экономические (“Я хотел бы, что бы мои дети кроме своего родного знали 4 языка: русский, арабский, азербайджанский и английский. Потому что надо общаться. Никто не знает, как завтра сложится их судьба. Знание языка в какой-то степени способствует материальному обеспечению” (Дагестан, цахур). “Владение английским языком сейчас необходимо. Должны быть в школе немецкий, английский, какой хочешь” (Татарстан, татарка)).

Анализ интервью показал, что идеологическое, духовное противостояние на сегодняшний день происходит не столько между христианством и исламом, исламом и другими религиями, сколько внутри самого ислама (последнее особенно характерно для Дагестана). Внутрирелигиозное противостояние провоцируют течения, которые возникают внутри ислама. В одном из интервью рассказывали случай, произошедший в одном из районов Татарстана, куда приехали муж с женой из Пакистана. Они были фундаменталистами и внедряли свои взгляды в сознание местных жителей. В результате население района разделилось на два противоборствующих лагеря.

В интервью обозначилась еще одна тенденция: политизация ислама. На сцену выходит политический ислам, склонный как к радикальному экстремизму (фундаментализм), так и умеренным установкам. “Почему появляется ваххабизм? Это политический вопрос” (Дагестан, кумык). В этой ситуации прежнее соотношение “Восток - Запад” заменяется другим: “исламский мир - не исламский мир (неверные)”. “Проведем небольшие аналогии. Поставим исламский мир и не исламский. Там, где исламское государство, там человеку приоритетнее жить. В немусульманских странах пропагандируется насилие. Там совершенно другая политика. Там политика порабощения, политика эксплуатации, угнетения. Сейчас переходят на новый этап - исламский” (Татарстан, татарин).

Новые течения в своей основе имеют, по оценке самих респондентов, неудовлетворенные амбиции тех или иных людей, ухудшение социально-экономической ситуации в стране. “Но в последнее время эти перестройки создали в какой-то степени помехи. Одни ставят свои интересы выше, и другие, раз я сильный, должны мне подчиняться. В последнее время такие течения появились в нашем районе. Так, например, созданы аварское течение, даргинское течение - все они создают межнациональную вражду” (Дагестан, цахур). “Новые течения есть и в Дагестане, и в других мусульманских странах (в Таджикистане, Казахстане, Афганистане, в Чечне)” (Дагестан, аварец).

Отношение к новым течениям в исламе, и в частности к ваххабизму, негативное. “Сейчас вот ваххабизм называется у нас, нехорошее... тоже к насилию... это уже течение идет. Это мы не воспринимаем. Не в смысле, что это что-то немусульманское, а что это насилие. Поэтому я бы не хотела, чтобы это распространялось. Люди, понимающие, тоже отталкивают все это” (Дагестан, даргинка).

“Если будет господствовать “чистый ислам”, будет тоже, что и в Чечне. Там сейчас кровопролитие идет за “чистую веру”. Долой всех, кроме чеченцев! В Афганистане, там тоже, говорят, идет борьба за “чистую веру”. А сейчас выходит, что там не борются за веру, а за наркотики, за накопление денег. Они ищут себе рынки сбыта. И все эти заварухи из-за этого” (Татарстан, русская).

Таким образом, ислам может выступать одновременно и как фактор стабильности, и как нестабильности - не только во внешней, но и во внутренней политики. “И как гражданин этого района, как интеллигентный человек, в мои функции, обязанности входит, как мусульманина, не допускать у нас в районе этого ваххабизма. Мы бываем в населенных пунктах, мы предупреждаем людей. Это опасное течение. Я не знаю, кто его возглавляет, но у этого человека, наверное, свои интересы. Если бы у него были интересы религии, интересы мусульман, он не должен был идти. Мы оберегаем своих людей от ваххабизма. Оберегаем основательно” (Дагестан, цахур). “Фундаменталисты, они большую агрессию демонстрируют. Их в исламском мире достаточно много. Но это дело не в исламе. Тут во многом национальные особенности проявляются. Ислам в руках одного народа - это одно, другого... Тут больше психология, ментальность проявляется, как борьба духа, так сказать, с оружием в руках” (Татарстан, татарин).

 Как показал анализ интервью, в формирующемся в сознании пространстве “Восток - Запад” не так все однозначно. Отношение к Западу чаще всего не персонифицировано по отношению к какой-либо конкретной стране. Запад воспринимается не столько на территориальном или этническом уровне, сколько на духовном, идеологическом. Идея противопоставления “они - мы” осталась. Чаще всего Запад понимается как модификация “они”, противоположная категории “мы”. Для одних Запад - это носитель зла. “Россия... Ей командует жидо-массонское общество, Англия, да вся Европа. Хотят уничтожить все, что осталось от советской власти - материального, морального, умственного, - все уничтожить. Население довести до 40% - вот основная цель Европы” (Дагестан, даргинец). “Ваххабизм - это политический вопрос. Это Америка их поддерживает” (Дагестан, кумык). “Вот кто деньги любит - они в основном ваххабиты. Им же деньги дают. Это же английский шпионаж будет” (Дагестан, аварец). Для других - источник средств цивилизованной жизни. “Дагестан должен идти, развиваться, обращаться за помощью к тому, кто сильно развит. Самое сильное государство, развитое после России, это сейчас в данный момент Америка. Хотел, чтобы Америка пришла на помощь Дагестану в восстановлении заводов, протянула руку помощи” (Дагестан, цахур).

В качестве иллюстраций к этому вопросу не случайно были использованы преимущественно дагестанские интервью. Зачастую сходное на первый взгляд восприятие пространства “Восток - Запад” идет в Татарстане и в Дагестане с разных позиций, в зависимости от того, как сам человек позиционирует себя в этих рамках. В Татарстане на уровне сознания людей происходит пересечение (и даже наложение) пространств “Восток” и “Запад”. “Мы слишком уж, во-первых, европеизированы, ну, как бы нация такая: с одной стороны, восточная, а другая половина - она европейская” (Татарстан, татарин). Не случайно в Татарстане получил распространение европеизированный вариант ислама - джадидизм.

В отличие от Запада, Восток дифференцирован: есть страны “типа Саудовской Аравии”, и есть “типа Турции”. Оценка этих групп не однозначная. При этом критерием выделения первого типа является в большей степени религиозная близость (“В религиозном отношении - с арабскими государствами... Считают, что религия началась оттуда, вот и стремятся туда” (Дагестан, цахур)), а второго - этническая близость (“Дагестанцы вообще больше к туркам, потому что там от Дагестана очень много, села там дагестанские. И живут лучше, хорошо знают чисто арабский язык” (Дагестан, аварец). “Думаю, что мы близки в языковом отношении к туркам. Если брать арабские страны, то к Иордании, Сирии мы ближе, чем, скажем, к Саудовской Аравии или другим арабским странам” (Татарстан, татарин). “Турция - это почти что историческая Родина Дагестана. Турок, во-первых, ближе - мусульманин, и язык подходящий - тюркский. Кумыки, азербайджанцы, персы – все же тюркского происхождения языки” (Дагестан, даргинец)).

Восточные страны также могут рассматриваться как источник ваххабизма. “Поехали там в Пакистан. Люди все оттуда везут. Не Корану учат там. А учат, чтобы быть ваххабистами” (Дагестан, даргинка). “Я думаю, что ваххабитское это все с Палестины пришло” (Дагестан, рутулец). “Фундаментализм - он большую агрессию демонстрирует. Их достаточно много в мусульманском мире: Иран, Ирак, Пакистан, Афганистан” (Татарстан, татарин).

Особое место среди стран Востока в сознании и татарстанцев, и дагестанцев занимает Израиль, имеющий свои геополитические интересы, - традиционная иудейская страна в окружении мусульманских государств. В частности, пример радикальной точки зрения в отношении Израиля был высказан в одном из интервью в Татарстане: вспышки насилия на Ближнем Востоке связаны с возникновением Израиля как государства. “Израиль ведет агрессивную политику по отношению к разным странам, находя поддержку со стороны запада. Когда у народа возможностей мало влиять на такой сильный мир, как западный, это вынуждает прибегать к крайним мерам терроризма” (Татарстан, татарин).

 

    Основные тенденции и направления движения региональных изменений на территории России

Распад Союза привел к тому, что ислам стал символом национального возрождения мусульманских государств Центральной Азии. При этом речь идет не только о культурном, духовном аспекте возрождения, но и об исламе как социально-политическом движении с собственными геополитическими интересами. На фоне происходящих в России изменений все активнее поднимаются вопросы места России и его отдельных субъектов в мировой цивилизации, соотношения культур населяющих ее народов с культурами Запада и Востока. В данном исследовании не ставилась задача широкого сопоставления системы ценностей жителей Татарстана и Дагестана с точки зрения соответствия “европейской” или “восточной” культуре. Кроме того, в данный аспект рассмотрения попали в первую очередь “метаэтнические” общности (“татарстанцы”, “дагестанцы”), а не отдельные этнические группы.

Как уже отмечалось выше, в сознании человека формируется не только некое геополитическое пространство, но и определяются возможные направления движения в рамках этого сконструированного им самим поля. Здесь можно выделить две основные тенденции:

-       Ориентация на национальную автономию и сепаратизм. Это может быть характерно в целом для национальных меньшинств, не имеющих государственной территории (например, в Татарстане, Дагестане).

-       Интеграция этнических групп, формирование относительно однородного этнического пространства, тенденция экономического взаимопроникновения и сращивания.

По результатам интервью можно выделить следующие основные типы отношений с Россией3.

Сецессия (выделение из состава России)

Радикальный суверенитет

Ориентация на независимое государство. «Я думаю, что, может быть, через 5-10 лет, мы будем полностью поддерживать отношения со странами Востока... И даже, может быть, отойдем от России» (Татарстан, татарин)

«Я хотел бы видеть Дагестан отдельным государством, которое кормит себя само. Мы сами себя можем прокормить, а Россия нас уже не кормит» (Дагестан, кумык)

Интеграция в составе России

Разделенный суверенитет*

Идея государственной самостоятельности в рамках федерации или конфедерации, расширение самостоятельности в рамках РФ «Оставаться с Россией, но вести самостоятельный образ жизни» (Татарстан, татарин) «Я не говорю, что отделиться от России... я хотел бы вид

 

Единство**

«Мы считаем, что Дагестан и Россия - это одно и тоже, единое целое» (Дагестан, цахурец)

 

 

«Татарстан должен быть в составе России» (Татарстан, татарин)

 

*    В интервью под разделенным суверенитетом понимался прежде всего экономический суверенитет.

**  В связи с тем, что тема России как единого государства возникала в интервью очень часто, а тип взаимоотношений между ее субъектами не указывался, мы решили выделить данные ответы в отдельную группу.

В целом, по результатам интервью можно сказать, что идеи сецессии не являются доминирующими ни в Татарстане, ни в Дагестане. Само понятие “суверенитет”, которое очень часто звучало в интервью (особенно в Татарстане), в большинстве случаев употреблялось не в значении полной независимости и невмешательства во внутренние и внешние дела государства, а именно в значении внутригосударственного суверенитета, который касается отдельных сфер экономики, политики, духовной жизни и т.д. Причем последнее понимание характерно как раз для Татарстана. Суверенитет - как “самостоятельное развитие нации... Не вправе ни одна нация распоряжаться судьбой другой нации. Свобода выбора и свобода действий. Самоопределение территорий, республик, областей... Вот за такое духовное возрождение России. Именно в этом смысле духовности” (Татарстан, татарин). “Татарстан должен быть суверенным... для воспитания подрастающего поколения, воспитания в духе ислама, должен быть суверенитет” (Татарстан, татарка).

Вопросы относительно формы государственного устройства России специально не задавались, но в интервью респонденты иногда касались их сами. Звучали такие понятия, как “федерация”, “конфедерация”, “договорные основы”, “соглашения”, вполне объяснимо, что респонденты в Татарстане оказались более просвещенными в этом плане. С 1990 г. в Татарстане активно обсуждаются вопросы государственного суверенитета. В 1994 г. подписано двустороннее соглашение с Москвой, где определены взаимные права республики Татарстан и Российской Федерации. В татарстанских интервью респонденты почти единодушно одобряли ту политику, которую ведет их правительство в отношениях с центром, а именно - вариант “русского федерализма”, построения “федеральной системы снизу”, основанной не столько на федеральной Конституции, федеральном договоре, а на двусторонних соглашениях4. “Татарстан фактически выбрал правильную модель, поэтому эту модель и нужно развивать” (Татарстан, татарин).

“Я считаю, конфедерация должна быть. Если уж федерация, то она должна быть нормальной, а не то, что на сегодняшний день. И законы должна принимать не Государственная Дума, а Совет Федерации, где голоса должны быть равными у Татарстана и России” (Татарстан, татарин).

“Я считаю, что какой-то другой закон федерализма должен быть, другие механизмы отношения между центром, регионами и т.д. Чтобы и государство развивалось, и чтобы каждый регион жил по своим средствам, как работают, так и жили” (Дагестан, даргинец).

В то же время, если для Дагестана характерна в большей мере политическая, экономическая, историческая и даже психологическая обусловленность необходимости интеграции с Россией, то для Татарстана, в первую очередь, - территориальная. “Я бы не хотела, чтобы Дагестан от России отделился. Зачем это надо? Мы должны существовать вместе, как и существовали. Потому что у нас столько лет жили люди по одним обычаям, по одним традициям” (Дагестан, даргинка). “Как будет развиваться ситуация в Дагестане - зависит от Москвы. Оттуда надо начинать и здесь закончить” (Дагестан, аварец). “Мы находимся внутри геостратегических интересов России” (Дагестан, аварец). “Россия и Дагестан - это одно целое. Это безусловно... Это одно целое, которое невозможно друг без друга” (Дагестан, аварец). В Татарстане звучала территориальная обусловленность невозможности выделения из состава России: “Выделиться он не может, т.к. прямо на сердцевине сидит России. Не надо бы этого” (Татарстан, татарин). В некоторых интервью звучала даже некоторая обреченность нахождения в составе России. “Жили бы мы, как в Чечне, на границе, мы бы давно отошли от России. Но мы в середине. Не можем никуда, нас-то окружили, никуда не можем. Хотели бы, если бы союзная республика, как они - на границе, а мы в середине” (Татарстан, татарин).

Мы уже говорили о потребительском отношении к России. Это имеет место и в отношении других стран: “Я иду к тому человеку, у кого развитие больше, чтобы что-то брать у него. Не самому отдать, а чтобы брать. Поэтому мои принципы: Дагестан должен идти, обращаться к тому, кто сильно развит” (Дагестан, цахур).

Как уже отмечалось выше, Распад СССР вызвал дезинтеграционные процессы не только между республиками и центром, но и противоречия внутри самих национально-территориальных образований. В Дагестане можно выделить следующие группы так называемых факторов риска:

-       Политические факторы риска: “Вот недавно выборы были. Лезгинский округ, Кумыкский округ, Даргинский округ. Все по национальным квартиркам, тухумам. Начинается вот это: “Ты лучше - я хуже, аварец лучше - кумык хуже, кумык лучше - лезгин хуже”. Из-за этого получаются здесь все эти распри” (Дагестан, русская). “Есть, кто сейчас поднял национальные вопросы. Это исходит от верхушки, не от нас” (Дагестан, аварец).

-       Религиозные факторы риска, ваххабизм. “У них вот даже в своих семьях, вот, сколько слышишь о дагестанцах - у них даже в своих семьях сейчас идет разлад. У них брат один идет за них, за ту веру, другие идут за другую веру. Или семьи разбиваются, семьи расстаются. Не могут даже в своих семьях разобраться. В основном от ваххабистов, говорят, пошло” (Дагестан, русская).

-       Экономические факторы риска. Межнациональные конфликты могут быть спровоцированы не столько этническими конфликтами, сколько ухудшением экономической ситуации в стране. “Все от России. Если Россия плохо дает, вовремя деньги не получают” (Дагестан, даргинец).

-   Случайные факторы риска (провокация): “В любой момент, по любой дурости может начаться. Вот тогда как с Хачулаевым было. Один выстрел, и все началось, месть пошла. Только вот, может быть, просто элементарная провокация, шайка на шайку. Потом введут сюда войска, и будет повторение грозненских событий. А потом они объединяться против русских и пойдет. Они там не разбирают” (Дагестан, русская).

Таким образом, межнациональные и внутринациональные конфликты, по мнению респондентов, провоцируются политической борьбой, амбициями тех или иных политиков. “Когда выбирают аварца, даргинцы уже... вдруг он на другую сторону. Когда выбирают даргинца, аварцы начинают между собой. И убийства там, и драки. А так, если будет все спокойно, мы очень дружны между собой. Они не из-за религии дерутся, они спорят за богатство, за жизнь. Всем мало, поэтому такое получается” (Дагестан, аварец).

В Татарстане факторы риска возможных внутренних дезинтеграционных процессов следующие:

-   Факторы риска, связанные с Россией. Здесь выделяются два аспекта. Первое - отношения России и Татарстана. “Россия, она же по своей старой привычке попытается проглотить нас с потрохами, если ты позволишь себя проглотить. Поэтому борьба еще будет продолжаться” (Татарстан, татарин). “Россия сожрет нас, если мы чуть-чуть проявим слабинку” (Татарстан, татарин). Второе - ухудшение ситуации в России в целом. “Мы все равно в составе России ведь. Мы за Россию тоже болеем. Россия будет падать... так нам тоже легко не будет. Она будет богаче, и мы будем богаче” (Татарстан, татарин).

-       Религиозные факторы риска. “Если сейчас ислам будут возрождать в “чистом виде” начнутся распри между христианами и мусульманами” (Татарстан, русский).

-       Национализм. “На некоторых предприятиях уже потихонечку выжили русских, и работают там одни татары. Там свой коллектив сложился, и они не хотят, чтобы пришел какой-то инородец, иноверец, потому что там только татары работают. Есть такие коллективы, отделы и целые предприятия” (Татарстан, русская).

С кем следует в первую очередь развивать отношения?

Ответы на этот вопрос указывают ту геополитическую зону, с которой хотели бы иметь преимущественные связи жители исследуемых регионов.

   С Россией.

Независимо от ориентаций на интеграцию или суверенитет с Россией, почти все респонденты подчеркнули необходимость развития этих отношений. “Экономические, политические и культурные контакты Татарстан должен развивать, в первую очередь, с Россией” (Татарстан, татарин).

“У нас никакого изменения отношения к России нет. Мы без России не сможем... Надеюсь, что отношения с Россией будут развиваться самым хорошим образом” (Дагестан, даргинка).

“Дагестанская республика является субъектом России. Мы считаем, что Дагестан, что Россия - это одно и тоже. Единое целое. Отношения должны быть такие же, как были в период Советской власти, и еще лучше. Закон должен быть единым. Раз мы живем, у нас правительство российское, мы являемся субъектом России, мы должны соблюдать единые российские законы” (Дагестан, цахур).

   С Востоком и Западом.

Кавказ всегда был зоной стратегических интересов России. Нагорный Дагестан на протяжении сотен лет оставался эпицентром российско-кавказского противостояния. Велась постоянная война России с Кавказом (и в частности с Дагестаном) за независимость. Так, например в 30-е годы XIX века Гази-Мухаммед (один из первых имамов Дагестана) выступил инициатором шариатского движения в Дагестане. В условиях неравенства военных сил с Россией горцы возлагали надежду на Турцию как “единоверную” державу. Преобладание востокоцентристских ориентаций заметно и сегодня. Внутри формирующегося пространства появляются новые центры притяжения, которые тяготеют к исламским странам, в частности к Турции, Ирану, Саудовской Аравии. В основе близости к Саудовской Аравии лежит религиозная близость, а к Турции - этническая (“там много наших”). Но речь идет о развитии, в первую очередь, религиозных контактов, а уж затем экономических и уж потом политических.

Экономические связи следует развивать “с экономически сильными странами”: США, Англией, Францией, Турцией, Египтом, Саудовской Аравией. “Экономические контакты надо развивать с западом” (Татарстан, татарин). “Прежде всего с Турцией, с Азербайджаном, потому что и что не говори - эти места выгодные. И там и нефть есть, экономика есть там. И если постараться, оттуда можно” (Дагестан, рутулец). “В дальнейшем, может быть, через 5-10 лет, мы будем полностью поддерживать уже отношения со странами Востока. И вообще уже экономические отношения, с точки зрения финансовой помощи. И у нас будет свободный коридор для общения полностью с азиатскими государствами” (Татарстан, татарин).

Религиозные и культурные связи следует развивать с исламскими странами (Татарстан, татарин). “Считают, что религия началась оттуда (арабские государства), и надо стремиться туда. В религиозном отношении с арабскими государствами” (Дагестан, цахур). Культурные отношения - с арабским миром (Татарстан, татарка). В данном случае основанием выступает язык (язык Корана).

В отношении контактов с неисламскими странами можно наблюдать некоторую ориентацию на Восток, на азиатские страны. В первую очередь это характерно для Татарстана. Пока сложно по результатам данного исследования назвать это тенденцией, но некоторые проявления подобного “движения” можно наблюдать в анализируемых интервью уже сегодня. “У Японии есть уникальный опыт в том, что они сумели сохранить себя как этнос, сумели удивительно сохранить религию предков - синтоизм и принять крупную научную религию буддизм. Кроме того, эту религию они тоже обогатили, появился дзэнбуддизм, оказавший большое влияние на саму Японию, на ее развитие, на ее культуру в целом. Я думаю, что этот опыт настолько уникален, настолько может сыграть положительную роль для сегодняшнего Татарстана” (Татарстан, татарин). Возможно, что в будущем в Татарстане эта ориентации на Азию будет усиливаться. “Я считаю, что в Европу нам соваться не надо. Мы должны лезть в Китай. Поэтому я считаю, мы должны полностью в Азию идти” (Татарстан, татарин). “Я бы хотела, чтобы мы развивались с Китаем, Индией, Японией. Ну, пусть Корея будет” (Татарстан, татарка). “Экономические связи нужно развивать с теми странами, которые экономически сильные: Япония, Китай, Корея, Южная Корея” (Татарстан, татарин).

Таким образом, интеграция со странами Востока идет в первую очередь на духовном, религиозном уровне, а не экономическом или политическом. Западные же страны входят, главным образом, в зону экономического пространства, которое существует в сознании людей (особенно наглядно это видно на примере интервью в Татарстане). Мы можем наблюдать две тенденции: суверенизацию, стремление к полной независимости и движение к новым перегруппировкам, диктуемое растущей взаимозависимостью, переплетением экономик.

   Со странами бывшего СССР и мусульманскими республиками России.

Респонденты были довольно единодушны в необходимости развивать отношения со странами СНГ и республиками России. В этом вопросе иногда звучала ностальгия об СССР, который назывался в качестве образца государственного устройства. Это было характерно, в первую очередь, для пожилых людей, независимо от того, живут они в Татарстане или в Дагестане. “Отношения должны быть такие же, как были в период советской власти” (Дагестан, цахур). “Конечно, раньше в советские времена легче было прожить. Большая семья, друг другу помогаешь. Если всю Россию поделить на 16 частей, то каждой из 16 частей останется по  крохотной части, и руку помощи никто не будет подавать. И это уже страна распалась, каждый к себе тянет. Единство должно быть” (Татарстан, татарин).

“Экономические, политические и культурные отношения Дагестан должен развивать с Россией и Азербайджаном” (Дагестан, рутулец).

“Я считаю, нужен прямой путь, свободный коридор для развития отношений с Чечней, Дагестаном. Я считаю, это просто необходимо. Они должны поддерживать экономические отношения” (Татарстан, татарин).

“Отношения должны быть сплоченные, иначе, я считаю, Россия просто нас съест” (Татарстан, татарин).

Распад территориального пространства, возникновение новых мусульманских государств, кризис власти вызвали разъединительные тенденции в этническом пространстве России, следствием которого стало переустройство региональной и геополитической ситуации. Это не только политические расчеты, экономические интересы, но и социокультурные процессы, которые в свою очередь могут стать началом реконструирования мироустройства в целом.

В интервью прослеживалась тенденция субинтеграции, т.е. региональной кооперации на азиатских территориях бывшего СССР. Достаточно вспомнить, что в январе 1993 г. Казахстан, Узбекистан, Киргизстан, Таджикистан и Туркмения декларировали создание “общего рынка”. При этом все большую роль начинает играть Турция. Появляются идеи создания единого “тюркского рынка”. Внутри формирующегося пространства появляются новые центры притяжения, которые тяготеют к исламским странам, в частности к Турции, Ирану и Саудовской Аравии. Иное восприятие территориального и этнического пространства в отношении России. Движение в геополитическом пространстве в сознании респондентов может быть ориентировано на Восток или на Запад, но оно всегда будет из России или вместе с Россией.

В одном из интервью в Татарстане была высказана идея субинтеграции, которая, по мнению респондента, имеет исторические корни (тюркские каганаты, Золотая Орда, Российская империя, СССР, финно-угорские государственные образования). “В этом огромном регионе три суперэтноса: славянский, финно-угорский и тюркский. Они сообща строили такую региональную цивилизацию. Она была всегда, поэтому от нее никуда не уйти. Единый мир - это та цель, к  которой нужно идти, но не в ущерб суверенитету нации или территории” (Татарстан, татарин). Пока сложно судить о том, как будет развиваться эта идея в дальнейшем в Татарстане, но в Дагестане пример бывшего СССР, нынешнего Европейского сообщества явно присутствует в сознании респондентов. “Надо восстановить  Советский Союз. Все это пространство. Вся Европа объединяется, а нам предлагают разъединиться” (Дагестан, аварец). Хочется обратить внимание на то, что в данном случае аргументом интеграции является объединение Европы (а не мусульманского мира), формирование единого европейского пространства. “После развала СССР то, что было создано  в межнациональных отношениях Советским Союзом, эти грани никто не сотрет. Они останутся между дагестанцами и русскими во всех областях России. Они останутся в Татарстане, Башкирии, Удмуртии. Они останутся и в Коми, Узбекистане, Белоруссии, Украине, везде. Потому что они фундаментально заложены” (Дагестан, цахур).

“Этническое”, “территориальное” и “духовное” пространство, переплетаясь теснейшим образом, несут в себе заряд конфликта, порождая противоречия внутри республик, между  центром и прочими субъектами. Сила выраженности и характер этих противоречий различаются в Татарстане и в Дагестане. В нашем многомерном мире современная Россия как географическая и социокультурная целостность выступает составной частью формирующегося нового мирового порядка, складывающегося в ходе кардинальных геополитических сдвигов и формирования новых моделей развития.

 

 

1 В статье используются результаты исследования “Ислам, этничность, национализм в постсоветской России” (ESRC, грант R000 266628, руководитель - доктор Х. Пилкингтон), проведенного в 1996-1999 гг. на основе глубинных интервью 291 человека в Татарстане и Дагестане.

2 См.: Общеевропейский процесс и гуманитарная Европа / Под. ред. Л.И. Глухих, В. Старды. - М., 1995, с. 47.

3 В основу положена классификация типов национализма. См.: Суверенитет и этническое самосознание: идеология и практика. - М., 1995, с. 39.

4 См.: Равио Ж.-Р. Татарстан в центре создания федеральной структуры России: инвенция суверенитета - союза / Ислам в татарском мире: история и современность / Материалы международного симпозиума. - Казань, 29 апреля - 1 мая, 1996.

 

Hosted by uCoz