UCOZ Реклама
Только актуальные новости узнай на сайте AOinform. . металл в рулонах недорого

ДЕМОКРАТИЯ И НАЦИОНАЛИЗМ: ЕДИНСТВО ИЛИ ПРОТИВОРЕЧИЕ?

Э.Ян

ЯН Эгберт, профессор политических наук, Мангеймский университет, Германия.

 

С 194

Нации как группы людей, стремящихся к образованию собственного государства (нации по волеизъявлению), исторически предполагают не только идею, но и практическое существование территориального государства. Сама мысль, что совокупность людей может стать нацией, притязающей на собственное государство, но не имеющей такового (нация без государства), оформляется лишь в XVIII в., когда идея о народном суверенитете, о легитимации государственной власти через волю, интересы и потребности народа начинает внедряться в общественное сознание. Иными словами, национализм начинается с перехода от династического к народному суверенитету, от Божьей милости к воле народа.

Идея народного суверенитета легла в основу двух истолкований ("вертикального" и "горизонтального"*) понятия "нация" и, соответственно, двух концепций нации-государства и его отличия от других типов государства. При "вертикальном" истолковании нации третье сословие предстает в качестве "отдельной нации", самоуправляемого государственного народа, противопоставляемого незначительному господствующему меньшинству — первому и второму сословиям. Нация-государство выступает при этом как противоположность династическому государству. При "горизонтальном" истолковании нация рассматривается как "одна из", наряду с другими нациями, а нация-государство — как антитеза государства, в котором объединены несколько наций и национальных групп или часть нации.

* Р. Козеллек определяет их как отношения "ниже-выше" и "внутри-снаружи" (5).

В первом случае народные массы провозглашают: "Мы — отдельная нация" (т. е. "отдельный народ" в смысле populus**) и требуют внутреннего суверенитета в государстве, освобождения от самодержца и господствующего меньшинства. Во втором случае они говорят: "Мы — одна нация" ("один народ") среди множества других и стремятся к внутреннему согласию и внешнему суверенитету, к освобождению от иностранного господства.

** В отличие от понятия "народ как "gens", имеющего лишь этническое или "родовое" значение, "народ" как "populus" включает в себя важную государственно-правовую, а также политическую компоненту.

Обе "нации" — горизонтальная и вертикальная — это в большинстве своем одни и те же люди, но в разных политических контекстах они исключают из провозглашенного национального единства и общности (либо ставят в подчиненное положение) два различных меньшинства. В первом случае речь идет о социальном меньшинстве***, во втором — об этническом меньшинстве (а иногда — и большинстве). В случае этносоциального господства в понятие нации практически неразделимо включаются социальное и этническое, или гражданское, содержания.

*** В политическом и гражданско-правовом плане из нации нередко исключаются не только высшие, но и низшие, политически инертные или угнетенные социальные группы: неимущие, которые не платят налогов, женщины, рабы и цветные в колониях. Иными словами, понятие нации наряду с преобладающим аспектом "ниже-выше", имеет и аспект "выше-ниже".

И вертикальная, и горизонтальная "нации" стремятся к гомогенности. Первая ориентируется на социально-иерархическую гомогенность, пытаясь изжить деление нации на сословия (позднее — и на классы), т. е. — фактически или идеологически — склоняется к социальному равенству****; вторая озабочена пространственной, регионально-областной (конфессиональной и т. п. ) неделимостью, т. е. склонна к самоизоляции от других наций. Выделение собственной нации из числа других идет по двум критериям: этническому и государственному. Под народом (peuple) или нацией (nation) может пониматься, с одной стороны, этнос (собственно французы, немцы и т. д. ), а с другой — демос (граждане Франции, Германии и т. д. ). Инородцы отделены от "своих" либо этнической (в особенности, языковой), либо государственно-правовой границей.

**** В категорию "социальное равенство" может вкладываться различное содержание: упразднение узаконенных сословных границ и привилегий, равенство возможностей, сглаживание или даже ликвидация классовых различий. Общим для всех концепций социального равенства внутри нации является признание гражданско-правового равенства лиц, принадлежащих к нации, отличия же сводятся к допустимой степени фактического или желаемого "справедливого" социального неравенства.

НАЦИЯ-ГОСУДАРСТВО КАК ГОСУДАРСТВО ДЕМОСА

Историческим предшественником нации-государства является дворянское или клерикальное династическое государство. Становление народного или национального государства из сословно-монархического происходит одновременно с переходом от подданного (subjectus) к гражданину (civis), от третьего сословия к нации, с провозглашением суверенитета народа (populus, demos). Суверенитет, или высшая власть, переходит от правителя, "первого" среди дворянства или клира, к народу. Господствовавшее прежде меньшинство, т. е. королевская фамилия, дворянство и клир, исключается из нации или же лишается прежнего социального статуса и низводится до уровня простого народа и буржуазии. Иными словами, нация-государство предполагает появление третьего сословия и, как следствие, гражданского общества.

После первоначального революционного акта образования первых республиканских наций (в США и во Франции) идея народного суверенитета переносится на "негражданские" государства и общества и с тех пор совершает триумфальное шествие по земному шару. Сегодня уже почти все государства мира должны быть легитимированы народным волеизъявлением. Тaкoe волеизъявление чаще всего называют демократическим, хотя было бы точнее определить его как демотическое. Демотическое — не всегда означает непременно и действительно демократическое. Наряду с плюралистической, правовой и либеральной демократией существует множество популистских, авторитарных и даже диктаторских форм власти, отрицающих (не обязательно на правовой основе) важные свободы, права гражданина и человека, разделение властей и политический плюрализм, которые могут самолегитимироваться путем плебисцитарного или квазиплебисцитарного недемократического волеизъявления народа. Демотическими могут считаться и субституционалистские режимы (к которым прежде всего относится коммунистическая версия "социалистической демократии"), когда некое меньшинство под предлогом своей "просвещенности" претендует на право "от имени" и "в интересах" народа управлять им "для его же блага".

Авторитарные и диктаторские режимы, как правило, не признают за отдельными частями населения страны право называться особыми нациями. Но и в рамках демократии нередко ставятся препоны (со ссылкой на волю большинства граждан) образованию малых наций внутри государства, не признается право таких наций на отделение. Иначе говоря, равноправие всех граждан в демосе не предполагает автоматически, что эти граждане хотят составить единое государство и, соответственно, быть единой нацией. И наоборот, наличие общего желания создать государство, стать единой нацией далеко не всегда коррелирует с демократией. Демократическое государство может быть национально-имперским, т. е. не нацией-государством, а нация-государство не обязательно должно быть демократическим. Народная (демотическая) воля ограничивается освобождением от инонационального господства, что не включает в себя автоматически внутреннюю свободу — освобождение от авторитарных или диктаторских властителей, принадлежащих к собственной нации.

Если придерживаться первоначального демократического понимания нации, все популистские и субституционалистские "нации-государства" предстанут псевдо-, а не действительно национальными государствами. Нация-государство — это политическое системное понятие, отличающее государство, на деле опирающееся на народный суверенитет, от авторитарного и диктаторского, и, одновременно, — понятие историческое, противопоставляющее такого рода государство донациональному династическому. Однако в мире, где все еще существуют многочисленные авторитарные и диктаторские режимы, аутентичное понимание нации-государства остается эзотерическим.

НАЦИЯ-ГОСУДАРСТВО КАК ГОСУДАРСТВО ЭТНОСА

С момента своего возникновения понятие "нация" имеет четкую этническую, особенно языковую коннотацию*. Когда говорят о "нации" или "суверенном народе", то имеют в виду особую нацию, особый народ, отделенные от других. Нация-государство — это государство одной нации в отличие от государства потенциально другой нации. Еще во времена революции французская нация отнюдь не воспринималась современниками как совокупность всех без исключения свободных граждан в государстве любых размеров, потенциально — во всем мире; с самого начала она была преимущественно франкоязычной нацией, стремящейся расширить свое государство до естественных границ: Пиренеев и Рейна.

* Еще в дореволюционной Франции нацию зачастую определяли не только по принадлежности к одному государству, но и по общему языку (6).

Там, где среди этнически ограниченного населения, не составлявшего большинства в стране или разбросанного по нескольким странам (как немцы к началу XIX в. ), возникало общенациональное сознание, оно было направлено не только против внутреннего устройства династического государства, но и против династического государственного строя как такового. Незаконными начинали считаться не только сословные, но и государственные границы, установленные в результате захватов, браков, дележей наследства. Именно тогда появляется новое значение нации-государства как антитезы государству национальностей, или многих народов, и охватывающему лишь часть нации (частично-национальному) малому государству. В этом контексте под нацией понимается не нация граждан государства, а народная или этническая нация.

Этнонациональные движения стремятся к расчленению многонациональных либо к объединению частично-национальных государств с целью создания этнического нации-государства, оправдывая свои претензии ссылками на "естественное" право этнических групп, проживавших на своих территориях еще до появления современного государства. В то же время государственно объединенные этнонации рассматривают государство, носящее их имя, прежде всего как свое, а не как государство, которое, помимо их интересов, должно также защищать этнические и национальные интересы меньшинств. Номинальное этнонациональное государство и многие представители титульной нации ведут себя полностью в соответствии с "естественным" правом, т. е. националистически-экспансивно в плане языка и этнической принадлежности*, желая ускорить совмещение языковой и этнической границы с границей государственной. В Западной Европе такого рода совмещение языковых и государственных границ уже в значительной мере достигнуто**.

* Смешение основной исконной нации с людьми, ассимилированными в плане языка, — это, в большинстве случаев, не только побочный эффект, но и заранее намеченная цель политики ассимиляции.

** Здесь, имеются в виду не только границы независимых государств, но и границы автономных образований внутри федеративных государств. Исключение составляет Швейцария, где языковые границы проходят через территории многих кантонов, а доминирующие региональные группы и не помышляют об ассимиляции региональных меньшинств.

Со времен Французской революции и вплоть по сегодняшний день многие демократы считают языковой и культурный империализм по отношению к малым народам и языковым группам само собой разумеющимся. Даже в гражданских "гетерогенных обществах", где отсутствует дискриминация по этническому и языковому признаку, люди, стремящиеся обеспечить себе будущее, должны ассимилироваться в господствующей языковой культуре. В оптимальном случае бывает достаточно общественного давления, там же, где оно оказывается малоэффективным, нередко используется государственное принуждение. Результатом устойчивой языковой ассимиляции является почти полная этническая ассимиляция в "плавильном котле" гражданского государства. При этом — в качестве отдаленной цели — присутствует и стремление ко всеобъемлющей этнической гомогенности.

Свобода и равенство никогда не были свободой и равенством языковых групп, стремящихся сделать свой язык всеобщим, государственным языком. Поскольку в государстве не может быть нескольких господствующих языков, любая демократия — это всегда еще и этнократия, господство одной этнонации над самой собой и — одновременно — над этническими и национальными меньшинствами.

Для государственной нации, являющейся одновременно (насколько это возможно) этнонацией, характерно, что в своем сознании — как следствие, в своем языке — она не делает различия между государственным и этническим понятием нации***. Француз — это гражданин Франции, но француз — это также и тот гражданин Франции, который не является баском, провансальцем, эльзасцем, евреем, бретонцем, корсиканцем. Ф. Шиллер может стать почетным гражданином Франции, но не почетным французом.

*** В некоторых языках для обозначения граждан страны, с одной стороны, и народа — с другой, используются особые термины. Так, в русском языке этнические русские именуются "русскими", а государственные граждане — жители России — "россиянами". Но данный пример скорее исключение, чем правило. Напротив, этнические меньшинства весьма часто четко дифференцируют национальное и государственное. Проживавшие в прежней Венгрии немцы ощущали себя немецкими жителями Венгрии, но не мадьярами. Словаки тоже разделяют uhersky и mad'jasky (венгры знают только magyar и для венгерского, и для мадьярского). В последние десятилетия турки начали применять два разных слова для обозначения настоящих немцев (aleman), с одной стороны, и турок в Германии (alemanci) — с другой, не делая при этом различий между жителями и гражданами государства. Немцам же потребуется еще немало времени, прежде чем они научатся говорить о турецких немцах или турецких жителях Германии.

Этнонационализм носителей государства может быть инклюзивным, предоставляющим лицам иноэтнического происхождения возможность войти в состав доминирующей нации, приняв ее культурно-языковые, политические, реже — конфессиональные установки, и эксклюзивным, содержащим в себе запрет на ассимиляцию*. В большинстве случаев государственный Этнонационализм принимает инклюзивные формы. Однако, если по каким-то причинам — въезд большого числа иммигрантов, не поддающихся ассимиляции, ослабление ассимиляционных процессов, уменьшение предложений по социальному продвижению вследствие экономического застоя или хозяйственных кризисов — позиции господствующей в государстве нации ослабевают, инклюзивный Этнонационализм—даже там, где он стал традиционным, — может перейти в эксклюзивный, как это было недавно во Франции, Великобритании, США.

* Эксклюзивный Этнонационализм, как правило, рассматривает характерные этнические черты людей, приобретенные при рождении (родовой национализм) или при социализации в раннем детстве (языковой национализм) как нечто предопределенное. Решающее значение для него имеет этническое происхождение.

Экслюзивным бывает, как правило, и Этнонационализм этнических меньшинств, теряющих в процессе ассимиляции заметную часть своей интеллигенции, а значит, ведущего слоя оппозиции. Более того, этатистская политика ассимиляции снимает проблему этнического происхождения и тем самым эксплицитно лишает такие меньшинства будущего. В настоящее время уже нет сколько-нибудь веских оснований предполагать, что этнические меньшинства, самосознание которых постоянно растет, подчинятся политическому и общественному нажиму и склонятся к ассимиляции ("интеграции"), скорее, они будут настаивать на своем праве на этническую "идентичность", на праве передать детям и внукам традиции их этнического происхождения. За подобное направление развития говорит, в частности, то, что современные средства обмена информацией (почта, телефон, радио, кассеты и, в особенности, спутниковое телевидение), а также не слишком дорогие транспортные средства (в первую очередь самолет) облегчают коммуникацию на этническом уровне и на привычном языке. Сегодняшним эмигрантам не обязательно порывать все связи с родиной, сжигать все мосты. Часто они могут позволить себе многократные путешествия в "землю обетованную". И те, кто становится сегодня гражданином другого государства, уже не стремятся как можно скорее избавиться от своего происхождения.

Французы и немцы все еще питают иллюзию, что они смогут превратить взъезжающих в их страны арабов и турок во французов и немцев, как в прошлом смогли офранцузить и онемечить басков, лужичан и многих других. Но рассчитывать на то, что латыши и эстонцы окажутся в состоянии латвизировать и эстонизировать сотни тысяч проживающих на их территории русских (и это после того, как полностью провалилась длившаяся десятилетия попытка руководства Советского Союза русифицировать "свои" меньшинства по ошибочно истолкованному американскому образцу), сегодня уже полностью нелепо. Как будет показано ниже, будущее принадлежит не моноэтническому нации-государству, а гибридному этнонациональному государству.

Этнонационализму изначально могут быть присущи социальные, демократические и республиканские черты. Но, как и государственный национализм, он, чаще всего, быстро становится популистским или субституционалистским, а то и просто империалистическим. Прийдя к власти, этнонационалисты по большей части делают ставку на авторитарные и диктаторские режимы, где свобода понимается прежде всего как свобода от инонационального господства и защищается главным образом от сильных — реально или надуманно — национальных меньшинств и внешних опасностей. И тогда от первоначальной широкой программы социальной и внутриполитической эмансипации остается лишь отторжение инонационального господства или даже иных наций как таковых. В экстремальном случае нация-государство превращается в этнократию, где представителям господствующего этноса не просто отдается предпочтение в практически-общественном отношении, но и систематически предоставляются правовые и политические привилегии. Тенденция к формальной этнократии приобретает особую силу, когда титульная нация составляет лишь меньшинство или незначительное большинство населения страны и, соответственно, не имеет возможности опереться на "естественный" вес многочисленного и экономически доминирующего большинства. Возведенные в систему правовые и социальные привилегии титульной нации легитимируются тогда как компенсация за перенесенную в прошлом дискриминацию. Если борьба против количественно и экономически сильного либо поддерживаемого извне меньшинства требует концентрации всех сил титульной нации, то такая нация не может позволить себе "роскошь" демократического плюрализма. Противостоять названной тенденции способно лишь такое правительство, которое окажется в состоянии найти баланс между полиэтническим, или мультинациональным, патриотизмом и этнонационализмом титульной нации и обеспечить внешнюю безопасность страны с помощью разумной внешней и союзнической политики.

НАЦИЯ-ГОСУДАРСТВО КАК ГОСУДАРСТВО ПЛЕБИСЦИТАРНОЙ НАЦИИ ПО ВОЛЕИЗЪЯВЛЕНИЮ

Плебисцитарная трактовка нации является единственным потенциально* демократическим пониманием данного феномена, предполагающим, что нация образуется из людей, желающих создать или сохранить общую нацию и, как следствие, общее государство, и выражающих такое желание путем плебисцитарного или квазиплебисцитарного волеизъявления (плебисцитарная нация по волеизъявлению).

* Только потенциально, покольку плебисцитарный национализм может быть и популистским, а значит, псевдодемократическим.

Нации по волеизъявлению могут быть моноэтническими, т.е. более или менее моноязычными и моноконфессиональными, либо моноплеменными, т.е. монорасовыми или традиционно-региональными. Но они могут быть и полиэтническими, т.е. более или менее разноязыкими и поликонфессиональными, и многоплеменными, т.е. многорасовыми либо охватывающими многие районы. Почему какие-то более или менее гомогенные или же, напротив, гетерогенные группы людей склонны воспринимать себя как нацию и стремиться иметь общее государство — это тот вопрос, на который, в конечном счете, можно ответить только эмпирически, применительно к конкретной ситуации**.

** Теории национализма еще предстоит четко определить критерии, по которым можно на практике распознать общность людей, пригодную для создания или сохранения государства. Поскольку государства представляют собой рассчитанные на длительное существование территориальные единицы, нациям нельзя быть некими свободными объединениями, к которым примыкают сходно мыслящие личности. Нации должны образовываться из людей, чье желание и способность жить вместе в одном регионе могут воспроизводиться в поколениях. Поэтому, как правило, основополагающими для образования нации шляются долговременные, т.е. неизменяемые или с трудом изменяемые, свойства и ограниченное пространство. Временные соглашения или недолговечные партийные мнения не способны создать нацию. Не годятся для этого и такие тесно взаимодействующие и взаимозависимые группы, как мужчины (женщины) или социальные классы.

В мире нет и, вероятнее всего, никогда не будет настоящей нации по волеизъявлению. Идеальная, целостная нация по волеизъявлению может возникнуть лишь тогда, когда все люди, которых некий национализм причислил к определенной нации***, сами причисляют себя к этой нации и проявляют активный интерес к созданию или сохранению собственного государства. В действительности же такое практически невозможно. И дело тут не только в природном несовершенстве людей и их неспособности достичь полного согласия в вопросе о принадлежности к большим сообществам, но и в неизбежности принудительного вовлечения в нацию тех, кто не в состоянии определиться (аполитичных, детей, душевнобольных), кто не может или не хочет причислять себя к какой-либо нации и кому, соответственно, все равно, в каком государстве жить.

*** Если нация является политическим сообществом по волеизъявлению, это означает, что национализм создает нацию, а не наоборот, что "спящие", "пребывающие в летаргическом сне", "почти умершие" нации не могут — с помощью национального "возрождения", "пробуждения" или "воскресения" — породить национализм.

На практике общая воля людей, желающих образовать нацию, может существовать, по большому счету, лишь как воля большинства. Поскольку современные государства представляют собой территориальные образования, а не атерриториальные союзы людей, под национальным большинством, как правило, понимается большинство населения района. Но единственные однозначно отграниченные районы — это государства или субгосударственные административные единицы. Только в них и возможны настоящие плебисциты либо квазиплебисцитарные действия, выражающие отношение к существующему государству. Формирование нации можно считать законченным, когда плебисцитарная воля большинства подтверждена согласием других наций и государств признать справедливость принудительного и добровольного причисления к нации всех ее членов и предоставить им возможность образовать свое государство.

Плебисцитарный национализм (он же патриотизм) есть единственная форма национализма, позволяющая демократическим путем создавать, сохранять и реформировать государство. Государственный национализм и этнонационализм — это формы внешнего распоряжения, которое предписывает людям, авторитарно отнесенным к государственной или этнонации, чувствовать себя принадлежащими к "своей нации" или, по меньшей мере, вести себя соответствующим образом (те, кто этого не делает, объявляются — особенно в случае войны — "изменниками нации"). Плебисцитарный же национализм дает каждому возможность свободно выбирать себе национальность (принадлежность к нации), а при наличии территориального большинства в принципе — насколько это позволяет демократическая среда или расстановка политических сил — допускает образование государства или изменение границ по собственному свободному выбору. Плебисцитарный национализм подразумевает право индивида на аккультурацию (освоение политических норм принимающего государства), т.е. на смену нации, равно как и на отказ от аккультурации и сохранение своей принадлежности к другой нации*. Он, естественно, предполагает также право на этническую ассимиляцию и — одновременно — на отказ от ассимиляции и не требует, чтобы этнические меньшинства в номинально национальных государствах сливались с этническим большинством. В этом отношении плебисцитарный национализм представляет собой единственную форму национализма, коррелирующую с последовательным либерализмом. Ведь этнонационализм запрещает не только смену нации, но и, в первую очередь, этническую конверсию, утверждая при этом диктат происхождения. Этнонационализм зиждется на диктатуре родителей над детьми. Ассимиляторский этнонационализм, представленный в большинстве случаев титульными нациями номинально этнонациональных государств, основывается на преимуществе некоего гомогенизированного в государственных рамках этнонационального будущего перед этнонациональным происхождением, вынуждает детей отдаляться от родителей. Только плебисцитарный национализм предоставляет каждому право самому для себя определять соотношение между национальным происхождением и национальным будущим.

* Это право, однако, признается, в основном, лишь за коренным населением. Иммигранты почти повсеместно — и в этом есть смысл — лишаются права создавать в принимающем государстве национальную политическую систему по собственному фасону. В любом государственном (в т.ч. и демократическом) законе о предоставлении гражданства предусмотрена хотя бы минимальная обязанность политического приспособления.

Если диктаторскому этническому или полиэтническому национализму не удается создать нацию, которая сама в большинстве своем желает быть нацией, он способен породить только псевдонацию, а ее носителем станет лишь незначительное меньшинство номинальных членов нации. Подобная государственная псевдонация лопается как мыльный пузырь, едва только люди получают возможность высказать свою волю. Но если правящее меньшинство не хочет или не может больше править, — государство разрушается. Поэтому демократизация чисто номинального нации-государства означает его отмену. Данный процесс можно было наблюдать недавно в Восточной Европе. Многие западноевропейцы так и не смогли понять смысл произошедших там событий, поскольку в большинстве своем остаются этатистами, а не демократами.

СООТНОШЕНИЕ МЕЖДУ ДЕМОТИЧЕСКОЙ ВЛАСТЬЮ-ДЕМОКРАТИЕЙ И ДЕМОТИЧЕСКОЙ ВЛАСТЬЮ-ЭТНОКРАТИЕЙ В ГИБРИДНОМ ЭТНИЧЕСКОМ НАЦИИ-ГОСУДАРСТВЕ

Как уже говорилось, современное государство является территориальной единицей. Демократия — это, в первую очередь, государственная демократия*, власть государственного демоса как общности граждан государства над самим собой. Та или иная доля государственного национализма (патриотизма) неизбежна при любой демократии, т.к. только государственный национализм способен обеспечить минимальное согласие, необходимое для сохранения государства, между центробежными (региональными, этническими, конфессиональными, социальными, партийно-политическими и др.) силами и создать или поддержать политическую готовность противостоять внешним подстрекательствам, ставящим под вопрос гражданские свободы, существование, территориальную целостность или независимость государства. Ни одна демократия не может обойтись без подобного — минимального — национализма, призванного объяснить, почему кто-то является гражданином государства, а другой - нет. Поскольку ни один демос более не образует собой "естественного", т.е. само собой разумеющегося, общества, демократия, как и любое другое демотическое государство, не может отказаться от использования определенных символических средств, направленных на укрепление солидарности (национальные гимны, флаги, образцы для подражания или "герои", памятные даты, соответствующая трактовка истории). И если популистский и субституционалистский национализм склонен прославлять всеобщее, лишенное конфликтов национальное единство, сильных правителей, успешные войны и завоевания, демократический национализм придает особое значение свободолюбию и тем конституционно-государственным традициям, которые открывают мирные пути совместного разрешения неизбежных между различными группами общества конфликтов.

* Здесь не рассматриваются иные формы демократической организации, возможности демократизации

Демократическая идеология делает упор на свободу и равенство всех граждан и признает общечеловеческие права проживающих на территории государства иностранцев. Однако демократическая реальность всегда, в известной мере, противоречит этой идеологии. В любой демократии, как правило, имеются некое большинство, поддерживающее данное государство, и некие — какими бы незначительными они ни были — меньшинства, включенные в состав государства без их согласия, которые не имеют права осуществить свое стремление присоединить населяемую ими территорию к другому государству или образовать собственное.

Национальный империализм, желающий остаться демократическим, вправе удерживать территории, населенные "инородцами", лишь пока собственная моноэтническая или полиэтническая нация (политическая нация по волеизъявлению) составляет большинство. Однако, чем незначительнее большинство, тем сильнее тяга к образованию партий национального единства и постоянной национальной конфронтации. Решающее значение в общественной жизни начинают приобретать не столько конфликты социальных интересов и политических мнений, сколько столкновения национальных партий и соционациональных интересов (как, например, в первой Чехословацкой республике). При наиболее неблагоприятном развитии событий возникают атмосфера перманентного чрезвычайного положения, боязнь распада государства и, как следствие, тяга к безоговорочной национальной солидарности, что значительно затрудняет или даже делает невозможным урегулирование каких-либо спорных социальных и политических вопросов. В такой ситуации либеральные призывы к гражданскому разуму уже, как правило, ни к чему не приводят. Для удержания демократии требуется конституционно-политическое урегулирование национальных конфликтов.

Один из путей стабилизации демократии заключается в том, чтобы отпустить из государственного союза национальные меньшинства, составляющие территориальное большинство в приграничном районе**. Так, например, Франция дважды — после плебисцитов 1935 и 1955 гг. — уступала Германии Саарскую область, а земля Шлезвиг на основе плебисцита 1920 г. была поделена между Данией и Германией. Подобному решению конфликта очень часто, однако, противостоят стремления государств максимально увеличить свою территорию и соответствующая трактовка истории, не считающиеся с потребностью в политической самоидентификации ныне живущих людей.

** Проблема Северной Ирландии является до такой степени сложной потому, что сепаратистски настроенные ирландские католики составляют меньшинство внутри британско-протестантского большинства.

Другим средством стабилизации демократии может стать предоставление приграничным меньшинствам, а также островным нациям* возможности создать собственное автономное образование внутри существующего нации-государства. Последнее превращается тогда в гибридное нацию-государство. Если же нация-государство полностью поделено на субнациональные единицы при отсутствии гегемонии одной нации над другой или другими (Бельгия), то такое нация-государство одновременно является мультинациональным государством.

* Островными называются меньшинства, которые хотя и составляют большинство в отдельных регионах, но не обладают достаточной территорией и — что еще более важно — имеют лишь одну потенциальную внешнюю границу. (Лесото — единственное в мире государство с одной государственной границей). Приграничные меньшинства — это не меньшинства в полном смысле слова; они отделены от своей этнии, часто имеющей собственное государство, только государственной границей.

Даже если абстрагироваться от неизбежного несоответствия (в западных странах — минимального) между государственным демосом и политической нацией по волеизъявлению, ни в одном государстве мира демос (и нация по волеизъявлению) не идентичны этносу**. И хотя политические нации по волеизъявлению являются сегодня (в силу изложенных выше причин) преимущественно этнонациями, этния и нация - часто не одно и то же. В случае релевантных отличий между этнией и нацией речь идет, таким образом, о гибридных этнонациях. Многие гибридные этнонации находят политическую поддержку не только у собственной титульной этнии, но и у этнических меньшинств***, особенно у рассеянных**** и островных наций, не имеющих перспектив создания собственного государства. Такие этнические меньшинства могут, тем не менее, сознавать свою этническую принадлежность и создавать самостоятельные этнополитические организации, которые действуют в обществе и при определенных обстоятельствах требуют части общественных средств на финансирование своих культурных и специфических социальных интересов.

** В мире существует лишь 12 государств, более 90% граждан которых принадлежат к одному и тому же этносу (и при этом более 90% представителей данных этносов проживает на территории одного государства).

*** Национально-освободительные движения в бывших республиках Советского Союза едва ли добились бы такого успеха, если бы их не поддержали многие представители проживавших в этих республиках национальных меньшинств, в частности, русские.

**** Рассеянными называются нации, находящиеся в меньшинстве даже в наиболее мелких территориальных административных единицах.

Когда этнические группы организуются как атерриториальные квазинации и требуют определенной доли должностей в государстве (и определенной доли государственных средств) в соответствии с долей в населении, этнополитика переходит в долевой национализм*****. Тенденция к долевому национализму, отчетливо проявляющаяся, в частности, в США, является следствием ослабления ассимиляционных возможностей современных наций-государств и усиления миграционных процессов, что ведет к появлению в метрополиях этносоциальных иерархий. В Восточной Европе долевой национализм был порожден неравенством социального положения отдельных этний, возникшим частью самопроизвольно, а частью — в результате сознательного предоставления привилегий конкретным этниям. Наиболее настоятельно необходимость проведения организованной и юридически регулируемой этнополитики вплоть до долевого национализма проявляется на территории бывших республик Советского Союза за пределами России, где произошло радикальное изменение направленности языковой гегемонии (литовцы, эстонцы и др. больше не учат русский, русские вынуждены учить литовский, эстонский и др. языки). Либеральный индивидуализм, привычно провозглашающий равенство в существенном отношении неравноправных граждан, закрывает глаза на то, что юридическое признание этнических и этнонациональных групп в конституционной системе новых государств является непременным условием существования восточноевропейской демократии.

***** В отличие от государственного, долевой национализм претендует уже не на территориальное господство, как это было в эпоху доминирования аграрного и милитаристского мышления, а на господство в первую очередь над подвижными общественными финансовыми средствами.

Демократия предполагает равноправие граждан. При стабильной демократии состав правящего большинства изменчив, поскольку в его основе лежат меняющиеся союзы по интересам. Если же правящее большинство имеет четкую национальную структуру, его удаление от власти крайне затруднено. Демократия фактически превращается в этнократию. Государство — уже не res publica всех граждан государства, а особое "дело" одной этнонации, как правило, титульной. При таком ходе развития Россия стала бы "делом" только русских, Латвия — "делом" только латышей и т.д.

В каждом государстве или частично-государственном автономном образовании есть официальный язык*. Но почти в каждом государстве имеются языковые меньшинства. Даже при самой образцовой демократии, когда все граждане в равной мере пользуются всей совокупностью прав и свобод, есть одно право, которое не может в полной мере быть реализовано каждым: право быть понятым, если говоришь на родном языке. В большинстве случаев проблема языка заключается не в том, что кому-то запрещено говорить на своем языке — подобное происходит только там, где региональное большинство угнетается большинством общегосударственным, а в том, чтобы быть понятым, когда употребляешь родной язык в общественной и, в первую очередь, в официальной деятельности. Почти в каждом государстве мира человеку позволено говорить на любом самом экзотическом языке, сколько ему захочется. У него лишь нет права быть понятым. Право быть понятым почти всегда означает существенное ограничение свободы других и связано с требующей значительных средств и времени обязанностью изучать языки других людей.

* В так называемых дну- или многоязычных государствах всегда имеются несколько географически или по меньшей мере социально разделенных пространств с преобладанием какого-то конкретного языка. Люди, говорящие на двух и более языках, всегда владеют одним из них лучше, чем остальными.

Ни одно другое право человека не ограничивает свободу других людей так, как право на родной язык. Свобода совести, свобода слова, даже такие социальные свободы, как свобода митингов и собраний, право объединяться в общественные организации, не предполагают обязанности других вместе молиться, выслушивать чужое мнение, собираться или с кем бы то ни было объединяться. Право на родной язык — это, в первую очередь, не право говорить на своем языке, а право на то, что другие — и особенно представители государственных органов — поймут тебя, когда ты говоришь на своем языке.

Поскольку ни в одном государстве, сколь бы демократическим оно ни было, государственные служащие не могут знать все языки, которые являются родными для каждого конкретного гражданина государства, а те, кто плохо знает (или не знает совсем) официальный язык страны, не могут выполнять функции государственного служащего, в демократии неизбежно присутствуют этнократические черты: при назначении на государственную службу (это относится также и к большинству общественных должностей) предпочтение отдается людям, которые в совершенстве владеют языком страны, т.е. представителям титульной этнии. Подобная закономерность действует даже в тех обществах, где полностью отсутствуют какие-либо этнические предрассудки, в силу одного только буржуазного рационализма: место получает тот, кто способен лучше справиться с работой. И чем важнее для ведения государственной или общественной деятельности навыки языка и письма, тем большее воздействие на социальное положение человека оказывает способность исполнять профессиональные обязанности на определенном языке. Повторим еще раз: даже если бы восточноевропейские общества состояли исключительно из граждан, полностью лишенных этнических предрассудков (что почти невероятно, учитывая исторический опыт большинства людей), они все равно бы с неизбежностью дискриминировали тех неудачников, которые имели несчастье вырасти в неправильной, т.е. не господствующей, языковой среде. Если не закрывать глаза на неизбежность подобного "этнонационалистского" эффекта, обеспечивающего привилегии господствующему языку и одновременно всем говорящим на нем, можно смягчить его воздействие двумя взаимодополняющими способами: сознательным, политически организованным предоставлением привилегий менее распространенным языкам и говорящим на них людям и поощрением изучения господствующего в стране языка среди этнических меньшинств. Однако последнее имеет шанс быть принятым этими меньшинствами только тогда, когда оно не связано с ассимиляторскими намерениями и, в особенности, с ассимиляторским давлением. Готовность государств-преемников Советского Союза перенять у СССР то, чему ни в коем случае нельзя следовать при демократии, — введение занятий по государственному языку с намерением сделать его "вторым родным языком", рассчитывая со временем заставить меньшинства совсем отказаться от "первого родного языка", — может обернуться для них трагедией. Любая попытка превратить 25 миллионов русских, живущих вне России, в эстонцев, латышей, казахов, украинцев и т.д., не только обречена на неудачу, но и подталкивает оказавшихся за пределами России русских к сепаратистскому этнонационализму, который, в свою очередь, усиливает этнонационализм в России.

Русские — слишком многочисленны во многих государствах-преемниках СССР, чтобы их можно было умеренно дискриминировать демократическим способом по западному образцу (как североирландских католиков, испанских басков и т.д.). Вероятно, их не удалось бы даже успешно подавить авторитарно-диктаторскими методами. Значит, новосозданные государства имеют лишь один исторический шанс стабилизировать молодые демократии (и сами государства): они должны перетянуть на свою сторону русское население, по крайней мере его значительное большинство, вне зависимости от того, когда и при каких условиях русские оказались на их территории. Иными словами, они должны развивать полиэтнический государственный патриотизм, который позволит русским рассматривать новые государства как свои собственные, уделяющие равное внимание социальным проблемам как титульной нации, так и этнических меньшинств. Культурно-языковая защита русских (и прочих, "политически менее опасных" этнических групп) от подавления титульной этнией, программа обучения этнических меньшинств новому государственному языку, чутко реагирующая на различия в возрасте и социальном положении, — это вопрос выживания титульной нации и, в особенности, ее демократической конституции. Требующее значительных средств обучение языку страны должно по возможности финансироваться государством или всеми общественными организациями, в частности, потому, что в своей массе русские оказались на положении языкового меньшинства не по своей вине, а нередко и благодаря своей отечественно-патриотической деятельности во имя независимости новых государств. Для судьбы нации такое общественно организованное преподавание государственного языка без расчета на ассимиляцию не менее, а, возможно, и более важно, даже чем общественное здравоохранение.

Западу следовало бы понять, что интересы его безопасности требуют конституционно-правовой, а также фактической общественной защиты меньшинств в Восточной Европе (как получивших права гражданства, так и оставшихся гражданами иностранных государств). Это политическая недальновидность — пристально следить за урегулированием вопросов вооружения, атомных реакторов, обеспечения прав иностранных инвесторов, но одновременно полностью игнорировать то, что составляет важнейшую основу стабильной демократии в Восточной Европе, в частности, условия признания этническими и национальными меньшинствами новых этнонациональных государств. Но западная политика сможет эффективно воздействовать на положение восточноевропейских этнических меньшинств лишь в том случае, если те права, которых Запад требует для меньшинств на Востоке, будут предоставлены и меньшинствам Запада. В противном случае титульные нации новых государств будут рассматривать западную политику по отношению к русскому меньшинству как сугубо державно-политический акт, подобострастный поклон в сторону великой державы — России и попытку удержать в узде неуправляемую потенциальную силу 25 миллионов русских, проживающих на территории новосозданных государств. Демократические нравоучения для "отсталых восточноевропейцев" с требованиями соблюдения норм, которыми сами западные демократии систематически — и конституционно, и политически — пренебрегают, лишь подрывают и так довольно слабые общественные и политические позиции демократов в странах Восточной Европы.

Если Запад не в состоянии гарантировать права своим этническим меньшинствам, которые способны — и то в крайнем случае — лишь несколько дестабилизировать ситуацию путем мелких террористических акций, но ни в коей мере не представляют серьезной угрозы существованию западных государств или же их демократическому строю, как могут слабые восточноевропейские демократии пойти на предоставление всей совокупности прав своим меньшинствам, способным использовать такие права в сепаратистских целях или даже для подрыва национальной независимости новосозданных государств? Ссылки на то, что обеспечение национальных и этнических прав меньшинств будет в большей степени способствовать стабилизации демократии, чем политика национального угнетения, сами по себе недостаточны для успешной популяризации подобного рода национальной и этнической политики.

Этнократия этнократии рознь. Как уже говорилось, поскольку едва ли возможно полностью устранить преимущества титульных этносов, чей родной язык выполняет функции государственного, некоторые черты этнократии неизбежно присутствуют и при самом демократическом устройстве. Ни одна современная демократия не может избавить граждан от необходимости приобретения хотя бы минимальных знаний общегосударственного языка. Однако она не должна увеличивать ассимиляционные потенции господствующего языка сознательно, в духе титульного национализма. Более того, защищая слабые языки, она может противодействовать такого рода ассимиляционным претензиям. Демократическая (минимальная) этнократия не нуждается в правовом неравенстве, напротив, она опирается на правовое равенство людей, существенно неравных лишь в одном отношении — этнически-языковом.

На противоположном полюсе находится варварская, диктаторская этнократия, принципиально отказывающая другим нациям в праве на существование, в экстремальном случае — в мировом масштабе. Так, германский национал-социализм отрицал право на существование евреев, синти и рома где бы то ни было в мире и стремился к истреблению каждого представителя данных народов, а отнюдь не к их ассимиляции. Более того, он пытался ревизовать ассимиляционные процессы, если удавалось найти подтверждение того, что они имели место.

Большинство этнократии не столь последовательны в своем варварстве, как национал-социалистическая. Некоторые из них довольствуются тем, что уничтожают и изгоняют этнические меньшинства в каком-то определенном районе государства. Другие хотят лишь утвердить законодательным образом верховную власть титульной этнии или обеспечить ей демографическое большинство. Промежуточное положение между демократической и недемократической этнократиями занимают государства, которые гарантируют всем своим гражданам равные права (за исключением права на родной язык, которое, как уже говорилось, не гарантируется нигде и никогда), но объявляют своей целью самоуправление не государственной, а этнической титульной нации*. Даже если эта цель не находит практической реализации в законах, она оказывает заметное воздействие на общественную атмосферу, формируя установку на то, что государство является особым "делом" этнонации (составляющей, как правило, большинство). В результате при принятии многих решений — как государственных, так и общественных — предпочтение отдается представителям данной этнонации. Конечно, этнические предрассудки вряд ли когда-нибудь удастся полностью устранить, однако разница есть уже в том, установлена ли этнократия конституционно-политически, или же создано, пусть фиктивное, но крайне важное с педагогической точки зрения подобие равенства всех граждан государства.

* Примером может служить Словацкая республика, чей парламент предпочел для преамбулы новой конституции формулировку: "Мы, словацкий народ...", а не: "Мы, граждане Словацкой республики...", после чего представители словацких мадьяр вышли из парламента (7).

Узаконение языкового, этнонационального неравенства не противоречит равенству всех граждан государства, как опасаются многие западные либералы, не отдающие себе, как правило, отчет в том, что выступают с позиций ассимиляторского, государственно установленного этнонационализма. Популярная на Западе контроверза "за" и "против" мультикультурализма ясно показывает это, причем обе стороны игнорируют тот факт, что современные государства не могут быть ни монокультурными, ни действительно мультикультурными. Оно неизбежно являются гибридными и базируются на преобладании (но не на полном господстве) одной "культуры", поскольку для любого межкультурного общения требуется единая культура коммуникации. А ни одна современная коммуникативная культура не может совершенно обойтись без языка. Юридическое признание этнически-языкового и, при определенных обстоятельствах, национального неравенства служит предпосылкой того, что все граждане государства приблизительно в равной мере смогут пользоваться значительной долей всех тех гражданских прав, которые при демократии действительно должны быть равными для каждого индивида.

ПУТИ ПРЕОДОЛЕНИЯ НАПРЯЖЕННОСТИ МЕЖДУ ДЕМОКРАТИЕЙ И ЭТНОКРАТИЕЙ

Есть ли способ бесконфликтно, с помощью интернациональной демократической политики разрядить неизбежную напряженность между демократией и этнократией? Демократическим путем добиться этнотизации демоса более невозможно, поскольку, как уже говорилось, в эпоху массовых переездов и массовой коммуникации скорость миграции существенно превосходит (и этот разрыв будет лишь увеличиваться) темпы добровольной ассимиляции; вынужденная же ассимиляция при демократии невозможна, разве что при помощи мягкого давления.

Современное общество вновь превращается в неокочевое и становится антитезой крестьянски-оседлому и ограниченному городской стеной территориальному государству. Неокочевник больше не оставляет свой родной язык — даже после самого прилежного переобучения — на государственной границе, надолго или навсегда пересекая ее. Родной язык для него — не только происхождение, но и будущее. Однако, помимо проблем, порождаемых усилившейся индивидуальной миграцией или миграцией мелких групп, в мире продолжают сохраняться традиционные национально-этнические проблемы, возникающие на все еще не поделенных на нации-государства имперских территориях, где сохраняются компактно проживающие этнии.

Там, где есть большая территориальная этния, т.е. этническая группа, охватывающая большинство граждан на замкнутой территории (состоящей, как минимум, из нескольких общин), она — в качестве коренного, автохтонного населения — претендует на преимущественные права как по сравнению с государственными правителями-завоевателями, пришедшими в относительно недалеком прошлом, так и с переселенцами. Давность и замкнутость поселения часто становятся основаниями для национально-государственных претензий. Новопришедшие этносы имеют шанс ввести в стране свои культуру и язык только в том случае, если за короткое время сумеют оказаться в подавляющем большинстве по отношению к коренному населению. Раньше для этой цели служили захват, изгнание и геноцид. Теперь же ни один густонаселенный район больше не позволит себя переэтнизировать и, соответственно, демократическим образом перенационализировать.

При переходе к демократии в империях или номинальных нациях-государствах, население которых не изъявляет желания к созданию действительного нации-государства, могут быть полезными те же методы урегулирования межэтнической и межнациональной напряженности, которые используются для стабилизации демократии в государствах со значительными национальными меньшинствами. Выше о них уже немного говорилось, однако сейчас целесообразно рассмотреть их капельку подробнее.

1. При наличии замкнутых национально-территориальных районов на периферии одним из вариантов демократической политики может стать создание новых наций-государств. Такие государства порой окажутся даже крупнее, чем многие современные государства Западной Европы. В основе новых государств должна, однако, лежать карта не этнического расселения, а политического волеизъявления, т.е. карта расселения нации, пусть даже в большинстве случаев она будет эмпирически схожа, если не полностью идентична этнической карте (напомним, что при образовании нации за основу часто берется этническое ядро государства).

Страх перед дроблением на мелкие государства необоснован. Победившие национальные движения способны лишь на короткий срок опьянить себя и страну сознанием независимости, но затем всегда неизбежно наступает национальное отрезвление. На смену прежним иллюзиям приходит понимание того, что в настоящее время

Национальная независимость означает не более чем выбор между одной или несколькими экономическими и политическими зависимостями от других государств. Иными словами, независимость в лучшем случае является зависимостью по собственному выбору. То, чего не удалось добиться внутри государства, а именно межэнической кооперации, должно быть теперь достигнуто как кооперация межнациональная, даже если она несет с собой угрозу ослабления собственной нации и вероятность разрушения нации-государства*.

* Надежды на старшего брата — США или ООН, — который бескорыстно и щедро поможет в развитии и уладит все конфликты, принесут лишь новые разочарования. Такого рода надежды — продукт тоталитарного воспитания в государственной вере. Многие думают: для того, чтобы выбраться из трясины, достаточно заменить советскую звезду на американские. Однако им придется, по примеру Мюнхгаузена, схватить самих себя за вихор и при помощи собственных головы и рук вытаскивать из болота нищеты.

2. Альтернативой независимому нации-государству является национальное субгосударство с большей или меньшей степенью автономии, в ряде случаев практически неотличимой от суверенитета**. В отличие от мультинациональных (Бельгия) или полиэтнических квазимультинациональных государств (Швейцария), где отсутствует как юридическая, так и фактическая гегемония отдельной этнонации, речь здесь идет о создании гибридного нации-государства. Поскольку в демократическом обществе суверенитет как право независимого ведения войны не имеет большого значения, различие между автономией и государственной независимостью становится, в известной мере, формальностью, особенно на фоне растущей экономической взаимозависимости. Фундаменталистский спор между приверженцами автономии и независимости берет свое начало в досовременном, недемократическом, крестьянски-оседлом обществе и полностью игнорирует современные реалии.

** Примерами подобного сближения с моделью нации-государства внутри другого государства могут служить Каталония в Испании, Южный Тироль — в Италии, Квебек — в Канаде и, возможно, в скором времени, Татарстан — в России.

3. Там, где положение разрозненных или островных этнических меньшинств не позволяет создать ни отдельное нацию-государство, ни территориальное автономное субгосударство, могут быть использованы механизмы атерриториальной автономии***, предполагающей учреждение языковой нации как политического и общественно-юридического союза отдельных лиц, имеющего функцию государства в государстве. Формирование структур атерриториальной автономии может осуществляться двумя способами. Согласно одной, скорее недемократической, модели, все люди должны быть занесены в особый национальный кадастр либо по свободному выбору, либо на основании доказанного знания языка. Демократическая же модель исходит из того, что каждому должно быть предоставлено право свободного решения — входить или не входить в подобный субгосударственный союз, и допускает возможность избрания индивидом нескольких (двух или трех) национальностей (т.е. национальных принадлежностей) в рамках государственного гражданства. В любом случае, атерриториальная автономия предполагает, что, будучи гражданином государства, каждый должен (или может) быть одновременно и "гражданином" нации.

*** Идея атерриториальной автономии впервые была сформулирована австрийскими социал-демократами, или австромарксистами (8).

Атерриториальная автономия позволяет поделить между отдельными языковыми общинами, образованными на основе официального национального кадастра или добровольного членства в национально-языковых объединениях, общественные средства, предназначенные, прежде всего, для удовлетворения зависимых от языка потребностей людей: для школ, высших учебных заведений, театров, музеев, радио-и телевещания (долевой национализм). Есть несколько вариантов организации такого рода распределения. По социал-демократической, эгалитарной модели распределение должно осуществляться в расчете на душу населения. В свою очередь, либеральная модель ставит общественные выплаты каждому национальному сообществу в зависимость от его вклада в общегосударственные налоговые поступления. Использование подобной модели в чистом виде неизбежно усилило бы имеющееся социальное неравенство между этниями и нациями. Однако, поскольку богатые и экономически поцветающие нации вряд ли смогут понять, почему они обязаны финансировать бедные и экономически слабые нации (и принять такое положение вещей), демократическим государствам следовало бы найти какую-то форму компромисса между либеральной и социал-демократической моделями.

Ни одно нация-государство, как ни одно субнациональное государство, не является этнически гомогенным. Ни одно наднациональное государство и подавно не может быть таковым. В условиях международной взаимозависимости, открытости и демократии все государства становятся скорее гетерогенными, чем гомогенными. Однако, вероятно, ни в одном нации-государстве этническая терпимость не зайдет так далеко, чтобы титульные нации добровольно бы согласились оказаться в меньшинстве. Поэтому будущее пока остается за гибридными этнонациональными государствами — независимыми, субнациональными или в составе мультинациональных образований, — в каждом из которых языковая нация, составляющая большинство, будет использовать все политические средства, чтобы на долгое время сделать свой язык господствующим в стране. Но в демотическую эпоху добиться этого можно, лишь оставаясь в большинстве, т.е. ограничив иммиграцию других этний.

Предел национальной терпимости лежит предположительно где-то между 0 и 49% представленности иноэтнических или инонациональных групп в государственном демосе. Поскольку в обозримом времени вряд ли удастся добиться демократического консенсуса по вопросу о едином, общем для всего человечества языке (и уж совсем мало шансов, что его можно будет насильственно ввести недемократическими, диктаторскими или имперскими способами), перешагнуть этот предел в историческом плане можно, лишь сообща перейдя к долевому национализму. (Естественно, для всеобщего перехода к долевому национализму также потребуется немало времени — как для проб, так и, прежде всего, для привыкания.) Разумеется, стремление сохранить за собственной нацией статус большинства в своем государстве, противоречит идее универсально-демократического всемирного гражданства, но, если рассуждать трезво и реалистично, большинство людей откажется от всемирного гражданства, как только возникнет опасность стать этническим меньшинством в собственном государстве.

Несмотря на наблюдаемую повсюду тенденцию к национально-государственному противодействию неограниченной иммиграции, каждая титульная нация и впредь будет вынуждена — при наличии у нее демократической конституции — терпимо относиться к этническим меньшинствам и предоставлять их языкам официальную возможность распространяться, а не быть только делом частных лиц, отдельных семей или же общественных объединений. Для оптимального урегулирования отношений между государственным языком страны и языками меньшинств и, вместе с тем, преодоления (насколько это возможно) конфликта между государственным патриотизмом и этнонационализмом нет единого, подходящего для всех рецепта. Обо всем надо договариваться на демократической основе. Верно лишь то, что фундаменталистский спор о приоритете патриотизма или же, напротив, этнонационализма лишен смысла, ибо, как мы установили, любой государственный патриотизм неизбежно является этнонационалистическим и наоборот — всякий достаточно сильный национализм стремится заполучить либо государственную территорию, либо, по меньшей мере, какое-нибудь официально гарантированное квазигосударственное пространство.

Ни одному современному человеку не придет сегодня в голову, что при переселении в другое государство или при смене гражданства он должен сменить также свою конфессиональную принадлежность. При наличии достаточного числа заинтересованных лиц и необходимых финансовых средств в христианских странах появляются синагоги и мечети, в католических областях — протестантские храмы и т.д. Так с какой же стати какой-нибудь предприниматель, служащий или рабочий будущего европейского внутреннего рынка должен воспитывать своих детей сегодня на португальский манер, завтра — на шведский, послезавтра — на хорватский? Да и не всякий современный человек хотел бы, чтобы он и его потомки были англизированы, офранцужены или германизированы, даже если он согласен принять и изучить наиболее распространенные языки как языки наднационального общения.

Действительная политическая альтернатива — это не выбор между национально-государственным монокультурализмом и европейским или глобальным мульти-культурализмом, превращающим Данию (Danemark) в Мультикультурданию (Multikulturmark), Францию (Frankreich) в Мультикультурфранцию (Multikulturreich),

Германию (Deutschland) — в Мультикультуранию (Multikulturland). Именно потому, что нация-государство постепенно теряет свои функции в качестве оплота экономической и военной безопасности и передает их наднациональным учреждениям, его этнически-языковые, культурные, а также социальные функции будут только усиливаться. В интернациональном сообществе не существует более "единого и неделимого" государственного, народного или национального суверенитета. Суверенитет все чаще делится между наднациональными, национальными, субнациональными, а иногда и региональными и муниципальными единицами. Разумеется, пока нация-государство все еще выступает в качестве экономической и военной общности, мысль о том, что через пятьдесят или сто лет вместо нынешних 190 государств появится, может быть, 300 или 400, должна внушать ужас. Однако с учетом современных тенденций развития подобная перспектива уже не кажется столь угрожающей.

В 1900 г. существовало около 80 государств, сегодня "жизнеспособны" уже 190. Почему их не может быть в два раза больше*? Пока внутригосударственный интернационализм остается утопией, человечеству остается рассчитывать лишь на межгосударственный интернационализм в Организации Объединенных Наций как потенциальном объединении гибридных этнонациональных государств и в макрореги-ональных международных организациях. Углубление наднациональной интеграции в Европе в рамках расширенного Европейского союза могло бы способствовать появлению — впервые в истории — демократической ассоциации номинальных наций-государств, объединению гибридных этнонациональных государств в конфедерацию с высокой степенью интеграции или даже в многонациональную федерацию. До этого, однако, еще очень и очень далеко. В любом случае мультиязычные Соединенные Штаты Европы будут в структурном плане полностью отличаться от Соединенных Штатов Америки.

* Чтобы определить точное число потенциальных национально-языковых государств, требуется сначала установить, сколько существует потенциальных национализмов, способных привлечь на свою сторону группу людей, составляющих большинство на территории, которая граничит по меньшей мере с двумя государствами или же с берегом моря или океана. Это уже не от трех до восьми тысяч потенциальных наций, как внушает Э.Геллнер, а, предположительно, 300 — 400.

Из всего сказанного следует, что сегодняшние проблемы Восточной Европы — это уже не "вчерашние" проблемы XIX в., это проблемы завтрашние, проблемы XXI в. Людям XXI в. придется, по всей видимости, иметь дело с четырьмя типами национализма: традиционным государственным национализмом устоявшихся наций; макро-региональным, континентальным наднационализмом европейской, индийской и, вероятно, некоторых других наднаций; микрорегиональным субнационализмом слабых наций и, наконец, долевым национализмом рассеянных и островных этнических меньшинств, а также неокочевых, мобильных социальных групп из территориальных наций.

Подводя итог, следует повторить: национализм (патриотизм) и демократия — законные дети народного суверенитета, между ними нет непреодолимого противоречия. Тем не менее они не составляют некоего абсолютно лишенного противоречий единства и нуждаются в сознательном политическом и правовом компромиссе, которого каждый раз и в каждой конкретной ситуации необходимо добиваться заново.

1. См.: Nationalismus und Moderne. Berlin, 1991, S. 8.

2. См.: Grobe К. Demokratie order Nationalisms. — "Frankfurter Rundschau", 6.IV.1994.

3. Kohn H. Die Idee des Nationalismus. Heidelberg, 1950, S. 326, 350, 481, 573-592.

4. Ср.: Breuilly J. Nationalism and the State. Chicago-Manchester, 1985, p. 12.

5. См.: Geschichtliche Grudbegriffe. V. 7. Stuttgart, 1992, S. 145.

6. См.: Handbuch politisch-soziaier Grundbegriffe in Frankreich 1680-1820. Munchen, 1986, p. 77.

7. "Frankfurter Rundschau", 3.IX.1992.

8. Подробнее см.: Die Sowjetunion — Zerfall eines Imperiums. Frankfurt, 1992, S. 103-125.

Опубликовано в журнале "Полис"

Hosted by uCoz